Читаем без скачивания Гэм - Эрих Ремарк

– Зачем? – спросил китаец и кивнул служанкам. Те принесли напитки и сардины с луком и красным перцем.

Теперь банк метал Лавалетт. Он чувствовал тихое нарастание азарта и, сдерживая себя, откинулся назад. Через полчаса третий партнер уже играл на визитные карточки, где записывал цифры. А китаец продолжал взвинчивать ставки; когда они достигли поистине сумасшедшего уровня, лицо третьего игрока обмякло и побледнело – он проиграл очень много и опять должен был записать крупную цифру. Когда он подсчитал сумму проигрыша, карандаш выпал у него из рук. Лавалетт пристально посмотрел на него и, не дав ему открыть рот, обронил:

– Карты перемешались… Я только сейчас заметил… Последние девять партий не в счет… – С этими словами он опять подвинул к третьему игроку все жетоны. Не поднимая глаз, Лавалетт снова перетасовал карты, потом сказал: – Давайте сделаем перерыв. Затяжка-другая опиума не помешает.

Они встали. В соседней комнате третий попрощался, Лавалетт пожал его дрожащую, влажную руку.

– Вы дадите мне реванш, – по традиции произнес он и кивнул.

На террасе Лавалетт столкнулся с Гэм.

– Может быть, вернетесь в гостиницу? – предложил он. – Я в большом выигрыше и не хотел бы сейчас уезжать. Слуга вас проводит. Полагаю, мы еще увидимся…

– Я как раз собиралась уехать, – ответила Гэм, – хотела только срезать для своей комнаты несколько веток тамаринда. Надеюсь, вам удастся сдержать игру…

– Если не терять контроль над ней, все получится.

– Игра ли это в таком случае или только регулирование?..

– Дело не в ставках, а в напряжении… лишь поначалу… потом о ставках забываешь…

– Забываешь… – повторила Гэм.

К ним подошел хозяин дома.

– У вас такие красивые служанки, – сказала Гэм. – Особенно одна, молоденькая, с синими глазами… они так странно сочетаются с ее смуглой кожей… – Она подала китайцу руку. – Завтра я буду играть в поло…

Лавалетт хотел проводить ее, но Гэм не позволила.

– По этим ступеням мне хочется сойти в одиночку… есть одна мысль… хочу поиграть ею, пока спускаюсь…

Внизу она еще раз оглянулась через плечо и улыбнулась – стройная шея и гибкая спина в глубоком вырезе платья.

Лавалетт молча лежал в курительной комнате на циновках; китаец расположился напротив, извлек из серебряной коробочки слезку опиума, поднес к огню, подождал, пока она не вскипела коричневым золотом, затем поместил в трубку и тщательно примял.

Дым черными клубами висел под потолком. Наркотик проникал в кровь и наполнял этот час мощью раскованной фантазии, которая дарила Лавалетту яркие краски и аромат приключения. Бесшумно отворилась дверь, в комнату проскользнула аннамитка. Замерла у стены. Лавалетт отмахнулся от нее. Китаец шевельнул рукой – девушка исчезла.

– Отчего вы отослали девушку?.. – сказал Лавалетт.

– Я думал, она вам неприятна…

– Сейчас нет…

Китаец приоткрыл глаза.

– Простите, не знал… но звать ее снова, пожалуй, не стоит…

– Разумеется, – спокойно сказал Лавалетт и поднялся. – Идемте играть…

Кое-кто из гостей еще сидел за картами. И выпито было много. Лавалетт потребовал крепких напитков. Игра возобновилась. Банк метал один из англичан.

Лавалетт не следил за картами. Им овладел азарт. И теперь, уступив этому капризу, он как бы со стороны наблюдал кипение собственных эмоций… Мало-помалу возникло желание поднять ставки и очертя голову ринуться в омут игры, в омут приключения.

В эту самую минуту он проиграл партию. Опомнившись, сосредоточился на игре и усилием воли перевел зреющую бурю в сферу холодного напряжения карточной игры. И чем больше проигрывал, тем выше поднимал ставки.

Один из игроков совсем захмелел и съехал на пол. Остальные сдвинулись, игра пошла быстрее. Суммы ставок коротко и отрывисто слетали с губ. Лавалетт долго пил, наклонясь над картами. И опять проиграл. Потом несколько раз выиграл, причем почти безнадежные партии. Банк теперь держал китаец, делая ставки против Лавалетта, который продолжал проигрывать. Игра превратилась в дуэль между ними. Остальные только смотрели.

Китайцу везло. Перед ним высилась целая куча банкнотов. Лавалетт подписал несколько чеков (на крупные суммы), поставил их – и потерял все. Охваченный лихорадкой, он подписывал один чек за другим, притом на огромные суммы. Решающий миг – эта секунда, когда берешь и открываешь карты, – рождал в нем бурю чувств, по сравнению с которой само решение казалось неважным и несущественным, ибо напряжение оборачивалось каким-то фантастическим дурманом.

Китаец бросил карты.

– Мы не можем играть до бесконечности. Еще пять партий, ставлю весь банк, – он разом швырнул на стол все чеки и купюры, – против той женщины… Вы согласны?

– Да, – не раздумывая сказал Лавалетт.

Китаец впервые перемешал карты. Лавалетт проиграл. Оба вскочили. Лавалетт смахнул деньги со стола – купюры дождем посыпались на пьяного и накрыли его. Стол блистал пустотой и торжественностью. Лавалетт бросил карты. Да, он опять проиграл.

Ставка и азарт захлестнули обоих. Они уже не помнили, на что играют. Казалось, речь идет о жизни и смерти. Китаец схватил колоду, в дотоле неподвижных чертах прорезались складки и морщины, рот напрягся, щеки ввалились, рывком выбрасывая карты, он шипел: вот, вот, вот…

Лавалетт мрачно улыбнулся, сверкнул глазами, рассмеялся и одну за другой звонко шлепнул карты на стол, выкрикивая сквозь смех: вот… вот… вот… Он проиграл, в четвертый раз. Китаец взял колоду – последняя, решающая партия.

Сначала он тасовал карты быстро, потом все медленнее, положил их перед собой, посмотрел на Лавалетта – в глазах беспредельная ненависть, – попытался взять колоду, промахнулся, руки слишком дрожали, внезапно побледнел, молча выложил первую карту… удачно… затем вторую… Комната кружилась в бешеном вихре, лишь одно было неподвижно, одно-единственное, вечное – черный стол и две блестящие, жгучие карты… А вокруг все мерцало, разрасталось… Опершись на стол, Лавалетт поднялся, ткнул куда-то кулаком… рядом дышала, жила, кричала угроза – колода серых карт. Вот к ним протянулась рука… когтистая лапа… схватила, рванула… потеребила… покопалась… перевернула карту… яркой, чудовищной белизной сверкнул листок, а на нем кинжал… черный кинжал… Это была третья карта. Вихрь замер. Пики. Туз.

Лавалетт проиграл.

Китаец бессильно откинулся назад. Лицо его было совершенно серым. Лавалетт глянул на него. Потом на стол. Опомнился: вот, значит, как. И спокойно проговорил:

– Через час я все улажу.

В комнате горел только один шандал со свечами, потому что Гэм любила свечи. Завернувшись по примеру малаек в саронг, она лежала на оттоманке. Тамил подтыкал вокруг кровати москитную сетку. Гэм окликнула его, велела стать возле шандала – хотела полюбоваться бликами света на его коже. Потом подозвала к себе и попросила сказать что-нибудь на родном языке. Попробовала повторить – в самом деле получилось – и весело рассмеялась, а юноша одобрительно кивнул.

– Very nice… All right… [12]

Гэм потуже затянула на бедрах саронг и попыталась вообразить себя в хижине, смуглой малайкой.

Вошел Лавалетт, на миг склонился к ее руке.

– Вы рано, – сказала Гэм.

– Вовремя. – Он поднял веточку тамаринда. – Вы правы: дурманный аромат, но для спальни не слишком подходящий… Чересчур крепкий, может навеять неприятные сны…

– Вы чем-то озабочены…

– Я пришел не поэтому. Игра у Коллина была необычная. Я проигрался и был вынужден под конец поставить на вас. Коллин выиграл. Все равно завтра вы будете играть с ним в поло.

Гэм встала, но не сказала ни слова.

– Завтра вы наверняка будете играть в поло именно с ним…

– Может быть, расскажете… – Гэм запнулась, – …как все произошло.

– Никакой романтики, сплошная логика. Сперва деньги, потом чеки… потом еще более высокие ставки.

– Не скажете ли, кто предложил…

– По-моему, это не имеет значения. Но мне думается, Коллин…

Гэм облегченно вздохнула. И вдруг воскликнула:

– Вы ведь не… – Она умолкла, подошла к нему, так близко, что он ощутил теплый аромат ее кожи. – Я могла бы сказать вам, зачем срезала ветки тамаринда… – Пальцы теребили на бедрах парчу саронга, она испытующе взглянула на Лавалетта, отошла к окну, постояла в задумчивости. – Вы… – Она подбежала к своим чемоданам, торопливо открыла один, потом другой, покопалась, вытащила какой-то сверток, сунула Лавалетту в ладонь и, крепко сжав его пальцы, взволнованно проговорила: – Вот… деньги… возьмите…

Лавалетт посмотрел на сверток. Разжал руку – пачка купюр. Передернул плечами. Взял деньги, оживленно заметил:

Потом что-то упало, с громким стуком. Гэм выпустила из рук саронг. Тотчас подхватила его и вскочила в испуге. Но так и застыла в этой позе – чуть наклонясь вперед, настороженно вскинув голову, упершись одной рукой в бедро, занеся ногу, словно собираясь сделать шаг, а другой рукой сжимая шелк под грудью. Отблеск свечей плясал на покорно склоненной шее. Цветущие ветки на полу. Гэм стряхнула оцепенение и медленно прошлась по комнате. Парча ползла за нею по цветам.

Ею овладело странное чувство, которое и смущало, и смутно манило. Она еще не успела вдуматься в смысл немногочисленных слов Лавалетта; они казались сущим пустяком в сравнении с необычностью самой ситуации, которая застала ее врасплох. Она вполне сознавала всю наглость и вместе с тем смехотворность этого притязания. Но и это не главное – поразило ее в первую очередь отношение Лавалетта.