Читаем без скачивания Приговор - Отохико Кага

— Погоди-ка. Как-то странно получается. Где-то есть логическое противоречие! — резко закричал Коно.

Его седые волосы, и без того торчащие в разные стороны, встопорщились ещё больше, вытаращив глаза, он впился злобным взглядом в Какиути. Тот ответил на этот взгляд обычной своей улыбкой.

Какиути, так же как и Тёскэ Ота, родился в Нагано, они земляки, но, в отличие от Тёскэ, он не особенно любит говорить о своей родине. Однажды к нему на свидание пришла мать и принесла яблоки, которыми он поделился со всеми обитателями нулевого корпуса. Каждый получил по яблоку. Адам и Ева. На столике из матраса по-прежнему лежит открытая Библия. «Первое соборное послание святого апостола Иоанна, глава 4».

В любви нет страха… боящийся не совершенен в любви.

За проволочной сеткой сияет обнажённая лампочка. А ведь до вечера далеко. Ещё и обеда не было, а такое ощущение, будто давно прозвучал сигнал предварительного отбоя (17 час. 15 мин.), после которого дозволяется лечь. Как темно в этом мире. Сквозь мрак падают вниз бесчисленные бледные трупы. Куда-то на самое дно мира. У тех, кому дарована жизнь, в конечном счёте эту жизнь отнимают. «…Наг и возвращусь. Господь дал, Господь и взял». Смотрите-ка, опять ветер. Налетел, холодный, откуда-то из тьмы и трётся о камни. Звук неорганического происхождения. Жестокий звук. Звук смерти.

Зябко. Сквозь циновки проникает холод бетонного пола. Казалось бы, уже привык к тюремной зиме, привык к отсутствию всяких обогревательных приборов, но иногда просто нет сил терпеть. Хотя и понимаешь вроде бы, что летом, когда некуда деться от страшного зноя, ещё хуже, ведь зимой можно как-то согреться, но дрожа от холода, чувствуешь себя предельно несчастным. Сожмёшься в комок под одеялом, уподобляясь зародышу в материнской утробе. «Наг я вышел из чрева матери моей…»

Катакири принялся читать сутру. Наверное, замёрз. Тянет окончания слов, отчего возникает ощущение неустойчивости. Скорее всего, сегодня они не встретились из-за того, что распределение по группам во время физкультурного часа было не совсем обычным.

Суровое лицо Катакири. Тяжёлый квадратный подбородок, козырьком нависший над глазами лоб. Тонкая, словно растянутая на костях, кожа.

Катакири хочет жить, жить во что бы то ни стало. Не верит, что его, такая прочная, плоть может вдруг исчезнуть.

Даже когда он читает сутру, все произносимые им слова невольно сливаются в один единственный вопль: «Жить-хочу жить-хочу жить-хочу жить».

— А почему, вы думаете, я в секте Синсю? Да потому, что можно вот так во весь голос читать сутры… Знаете, почему христиане не читают во весь голос свою Библию? А просто невозможно. Да в жизни не стану распевать всякие там псалмы, вот уж тягомотина!

Житьхочужитьхочу

Житьхочужитьхочу

Катакири на десять лет вперёд заготовил открытки для своей жены и детей, живущих в Ямагате, эти открытки хранятся у тюремного проповедника. Он затратил на них примерно три года, написав общим счётом двести открыток, так чтобы семья получала их в течение десяти лет: сыну и наследнику полагалась одна открытка в месяц, то есть каждое пятнадцатое число, жене и дочери — по четыре открытки в год: в конце года, в начале года, по случаю зимних холодов и по случаю летней жары.

Таким образом, даже если его завтра казнят, для семьи он останется живым в течение ещё десяти лет.

— Особенно тяжело мне дались те, что для старшего сына. Надо было каждый раз соображать, какая может быть погода, к тому же парень ведь будет расти, так что и содержание должно соответствовать.

Он только один раз показал мне такую открытку. Это было новогоднее поздравление, адресованное дочери: знаки — каждый величиной примерно в два миллиметра, то есть не больше кунжутного семечка — теснились аккуратными плотными рядами, текста хватило бы на несколько листков почтовой бумаги.

Житьхочужитьхочу просто житьхочу…

Открылась кормушка, и в неё просунули ящичек с еженедельником и газетой. Особенного желания читать не было, но рука машинально потянулась к ящичку. Газета вчерашняя. Пробежался глазами по заголовкам — ничего интересного. «Местное население говорит „нет" манёврам Американской армии», «Ушёл в отставку ректор университета Н.», «Растут цены на акции», «Оппозиционные партии требуют, чтобы правительство приняло на себя ответственность за решение… проблемы», «К вопросу о взаимосвязанных отраслях промышленности — чиновники по-прежнему назначаются по указанию сверху», «Цветут сливы. Быстрая поступь весны. Приглашаем в парк Кайракуэн в конце месяца», «На какие цели расходуются средства налогоплательщиков», «Участие студентов в университетских реформах — заявление представителей студенчества»… Абсолютно ничего интересного. Всё это не имеет ко мне никакого отношения. Статьи же о преступлениях, которые, может, я бы и прочёл, тщательно закрашены чёрным, и прочесть их невозможно.

Из кормушки вываливаются открытка и письмо. Открытка от отца Пишона, его сразу можно узнать по чудовищно дурному почерку.

Знаешь, в будущем месяце приехать не получится. Никак не выходит. Через месяц тоже не удастся, у меня «благочестивые размышления». Такие вот дела. Но в мае приеду наверняка. И как обещал, привезу «Requiem» Форе.

Ave Maria

Вспомнив серо-голубые глаза отца Пишона, его добродушное румяное лицо, невольно улыбаюсь. Человек он чрезвычайно загруженный: курирует женский монастырь, постоянно ездит по всей стране с лекциями, преподаёт французский во французском лицее Атенё Франсэ и в Японо-французском университете. И я чрезвычайно благодарен ему ведь при всей своей занятости он, хоть и не очень регулярно, наведывается и в тюрьму.

И всё же чего-то в нём не хватает. Я не могу искренне следовать за ним в его вере. Интересно, почему?

У отца Пишона весьма занятная речь. Он южанин, жизнерадостен и говорлив, как Тартарен из Тараскона, по-японски же выражается выспренне и очень по-женски: очевидно, научился от местных монахинь. Слушая его, невозможно удержаться от смеха, но его слова не находят отклика в сердце. Насмеявшись всласть, возвращаешься в камеру в прекрасном настроении, но почти сразу же ощущаешь себя обманутым. Как только с ним расстаёшься, он тут же становится для тебя совершенно чужим человеком, человеком из другого, благополучного мира.

Отец Пишон француз, но не это главное. Он продолжает оставаться французом даже теперь, прожив в Японии более двадцати лет, и я нахожу это совершенно естественным. Хуже другое — он смотрит на окружающий мир глазами француза и иначе смотреть не может. Например, при встрече он всегда пожимает человеку руку и обнимает его. Но даже это кажется мне более уместным, чем когда он раскланивается с тобой по-японски, в таких случаях мне становится как-то не по себе, я начинаю подозревать, что он паясничает. Мне всегда кажется, что он делает это нарочно, желая посмешить меня, и в результате создаётся впечатление, что ему самому эти поклоны кажутся очень забавным обычаем.

Письмо оказалось от сестры Кунимицу: она писала, что некая дама по имени Касуми, член «Общества утешения заключённых, приговорённых к высшей мере наказания», изъявила желание увидеться со мной, так вот, не могу ли я с ней встретиться и рассказать о своих горестях и надеждах. Письмо написано образцовым каллиграфическим почерком.

Не имею никакого представления о том, что такое «Общество утешения заключённых, приговорённых к высшей мере наказания». Судя по названию, его организовали люди, принадлежащие к так называемым сливкам общества, у которых вдруг возникло желание скрасить участь несчастных арестантов. Высшая мера наказания — это просто эвфемизм для смертной казни, но он заставляет вспомнить некоторые древние способы приведения в исполнение смертного приговора. Выставление голов казнённых у ворот тюрьмы, раздирание быками, колесование, бросание в яму, погребение заживо, бросание на съедение рыбам, утопление, сажание на кол, распиливание пилой, сжигание на костре, прибивание гвоздями к доске, вспарывание живота, удушение, обезглавливание, закалывание мечом… Какой смысл в том, чтобы утешать преступников, осуждённых на подобную «высшую меру наказания»? Утешать, отвлекать, успокаивать, выражать соболезнования, сострадать, жалеть, подшучивать, забавляться, насмехаться. Что-то есть, право, невесёлое в этом названии: «Общество утешения заключённых, приговорённых к высшей мере наказания».

Когда я был подсудимым, ко мне частенько приходили газетчики. Очевидно, «выпускники престижного учебного заведения» не так уж часто становятся убийцами. Меня раздражала их настойчивость, но, с другой стороны, иметь с ними дело было несложно, ведь ими двигало простое любопытство. Удовлетворив его, они никогда больше не появлялись. Однако после окончания судебного процесса и вынесения приговора мне стали писать письма и настаивать на встрече со мной люди совершенно иного склада. Как правило, им хотелось выказать своё сочувствие и жалость к человеку, получившему смертный приговор, причём во многих случаях за этими сочувствием и жалостью скрывалось всё то же любопытство. Так называемые филантропы, которые всегда готовы подать милостыню, особенно если им самим это абсолютно ничего не стоит. Хорошо бы Касуми оказалась не из их числа…