Иосиф Виссарионович усмехнулся, вынул трубку изо рта и сказал:
– Говорят, что вы ловкач, умеете проходить сквозь стены. Это правда?
– Нет, товарищ Сталин, сквозь стены – это уже слишком. Но силой внушения могу заставить пропустить меня или просто не заметить. Отвести глаза.
Вождь хмыкнул:
– Ваша сила внушения заставила Лаврентия сменить всю свою охрану. А что вы еще умеете, кроме внушения и отгадывания?
– Ну-у… Я могу двигать стакан или пачку папирос по столу силой мысли, но какой в том толк, не знаю. А иногда мне открывается будущее. Порой это смутные картины, образы, а бывает так, что я на вопрос: «Что будет?» – просто знаю ответ. Он словно всплывает в сознании.
– Просто знаете ответ? – нахмурился Сталин.
Он не верил мне, и тогда я предложил:
– Товарищ Сталин, испытайте меня. Давайте я попробую предсказать что-нибудь из ближайшего будущего.
Вождь кивнул.
– Хорошо, попробуйте, – сказал он. – Только предскажите что-нибудь такое, чего никто не ожидает. Точно предскажите, а не как гадалка на базаре, и желательно, чтобы вы предсказали какое-нибудь крупное событие.
Да, это была задача! О чем рассказать? О скорой войне с Гитлером? Она обязательно случится, эта война, и многие, кому положено, знают об этом, хотя чаще всего предпочитают умалчивать. Но именно об этом, самом крупном событии, я не стал ничего говорить, ибо не знал, когда именно начнется война.
И тогда я получил ответ, возникший где-то в глубинах моего мозга.
– В январе в Бухаресте будет попытка переворота, будут беспорядки и погромы. Переворот не удастся. Двадцать первого января он начнется, а двадцать третьего закончится.
– В Румынии? – заинтересовался Сталин. – Хорошо, я запомню. Месяц остался. А почему вы сказали именно про Румынию? Вы как-то связаны с Румынией?
Я смутился.
– Да нет… Просто… Хм. Водитель, который привез меня сюда, на дачу, сильно похож на Хаима Либскинда – он был портным в Гуре. А прозвище у него – «Румын». Отец Хаима, Мойше Либскинд, бежал из Румынии, спасаясь от погромов[46].
– Вот, значит, как… – протянул Сталин. – Подумали о каком-то портном, а увидели переворот…
– Ваш сын Василий в январе уедет в Липецк на курсы усовершенствования командиров эскадрилий, – быстро добавил я, понимая, что Сталин не слишком доволен итогами нашей встречи.
Вождь задумался, испытующе глядя на меня.
– Если ваше предсказание про Румынию сбудется, – проговорил он, – то мы еще встретимся с вами.
Иосиф Виссарионович встал, и я понял, что аудиенция закончена.
Чувствовалось, что он разочарован, видимо, ожидания его были иными. Но и я не всегда волен распоряжаться своим даром.
Меня проводили на аэродром и даже снабдили пакетом с бутербродами и термосом с горячим чаем, чему я был весьма рад.
Интересно, что товарищ Сталин не требовал от меня демонстрации моих способностей, видимо, ему вполне хватило тех примеров, что приводили ему в докладах.
С нетерпением жду конца января.
Господи, ты боже мой, как же мне хотелось рассказать товарищу Сталину о будущей войне! Она начнется в следующем году, но вождь и сам знает об этом. Самое же главное мне неведомо – когда именно она начнется. Полагаю, что летом, но ни числа, ни даже месяца назвать не могу. Видения же страшные. Немцы захватят Киев и расстреляют многие тысячи евреев в месте с названием Бабий Яр. Они организуют множество концлагерей, куда сгонят сотни тысяч пленных красноармейцев, обрекая тех либо на предательство, либо на мучительную смерть.
Так будет, я знаю это. Страстно мечтаю доказать свою правоту – и не могу.
3 января 1941 года
Сплошные гастроли – я сейчас в Сталинграде, а завтра выезжаю в Краснодар. Потом – Ростов, который на Дону, и Харьков.
Незадолго до Нового года мне дали комнату в коммуналке, но я там ночевал буквально один раз, когда приехал из Киева и собирался в Свердловск.
Новый год я встретил в дороге, в вагоне поезда, но этот последний день декабря запомнится мне надолго – сплошные приключения.
Началось все еще на вокзале в Пензе.
Зал ожидания был почти пуст, никто особо не стремился в путь накануне праздника, только скучные командированные, несколько угрюмых колхозниц с кучей сумок да я.
Часов в пять появился мальчик лет десяти, в чиненом-перечиненом пальтишке, большой, не по размеру, ушанке и в таких же громадных ботинках.
Он присел на деревянный диванчик и постарался спрятать ноги – стеснялся своей обувки.
Посидев в одном месте, он пересел на другое, поближе к теткам, делившимся рецептами борщей да прочих яств. Потом он встал и понуро двинулся к «выходу в город».
Я был занят своими мыслями и следил за мальчиком рассеянно.
Неожиданно одна из женщин подхватилась и заорала: «Ой, батюшки! Украли! Держите вора! Мили-иция-я!»
Мальчишка с перепугу кинулся бежать, громко топая башмаками. Тетки засуетились, кружась и хлопая руками по ляжкам, а потом двое из них, переваливаясь по-утиному, бросились в погоню.
Немного погодя раздалась трель милицейского свистка, и вот показалась целая процессия: впереди гордо шагала одна из теток, пыхтя и отдуваясь, за ней направлялся усатый милиционер, крепко держа за руку слабо упиравшегося «вора», того самого мальчика.
Шествие замыкала вторая тетка.
«Поймали?» – обрадовались женщины, стерегшие общий багаж.
«А то! Будет знать, как честных людей обворовывать!»
«Я ничего не крал! – завопил мальчик. – Пустите меня! Пустите!»
«Ну-ка, – строго сказал милиционер, – выворачивай карманы».
Мальчик густо покраснел, опустил голову, закусил губу и стал исполнять требование блюстителя закона. Но, кроме платочка, в карманах у «татя» ничего не было.
Даже если бы я специально и не принялся читать его мысли, они бы сами нашли мой бедный мозг, настолько сильными были эмоции, переполнявшие мальчишку.
Он испытывал прежде всего мучительный стыд и отчаяние. Чувствовался и страх, и обида, но вот трусости пойманного воришки не было вовсе.
Прежде чем вмешаться, я проник в мысли той самой тетки, что первой закричала: «Держи вора!» – грузной дамы с неприятным квадратным лицом, и покинул свой диванчик.
«Товарищ сержант, – обратился я к представителю власти, – мальчик ни в чем не виноват».
Пацаненок вздрогнул и глянул на меня с такой потрясающей надеждой, что мне даже не по себе стало.
«Ишь ты, защитничек выискался! – визгливо закричала квадратнолицая. – Подельник, что ли?»
Милиционер цыкнул на нее и сказал: «Ваши документы, гражданин».
Я предъявил ему свой паспорт и негромко объяснил, кто я таков. Сержант кивнул, посмотрел заинтересованно и даже отшагнул, уступая мне место.
«Как тебя зовут, мальчик?» – спросил я.
«Миша», – ответил тот.
«А что ты делаешь на вокзале в такое время, Миша?»
Мальчик засопел.
«Мамка пьет, – выговорил он, – приходит поздно. Выспится и опять куда-то уходит. А бабушку в больницу положили. Есть нечего, ну, я и сходил вчера в магазин. Все, что было, на булку потратил. Булка вкусная, но мало. Я вчера сюда зашел, и тут меня угостили – яйцо дали вареное, хлеба и полкотлетки. Вот я и опять… сюда».
«Все с тобой ясно, – сказал я и обернулся к женщине с квадратным лицом. – Софья Пантелеевна, а сколько у вас пропало денег?»
«Сто рублев!»
«И где они лежали?»
«В кошельке, где ж еще! Вот, мелочь на месте, а сторублевки нетути!»
«А вы же с шофером расплачивались, вспомните».
«Вам-то откуда знать?» – спросила подозрительно Софья Пантелеевна.
«Оттуда. Так расплачивались?»
«Ну, да. Как раз сотенная и оставалась».
«И куда вы ее положили?»
«В кошелек, куда ж еще!»
«А если подумать? У вас же руки были заняты, и вы сунули деньги в карман».
Тетка изменилась в лице. Полапав, она вытащила из кармана сторублевую купюру.
Милиционер укоризненно покачал головой:
«Нехорошо, гражданка».
Козырнув мальчику, будто извиняясь, сержант подмигнул мне. Видимо, полагая, что я устроил некий фокус.
Товарки квадратнолицей тут же стали ее прорабатывать, одновременно одаривая растерянного пацана съестным.
Софья Пантелеевна тоже не осталась в долгу и отполовинила свой пирог с рыбой.
Мальчик собрал в охапку съестные сокровища и двинулся к выходу, шепнув мне: «Спасибо!»
Но это было только первое приключение в последний день старого года. Второе ожидало меня в поезде.
Мы уже тронулись, паровоз помчал нас к городу на Волге. В купе нас было двое, со мной ехал бухгалтер, озабоченный седой старичок. Разложив на столике пухлые папки, он все проглядывал бумаги, шевеля губами.
Правда, меня он встретил радушно, представился Николаем Петровичем, предложил выпить за встречу – чаю. И он действительно был рад попутчику.
Мы с ним поболтали о том о сем, посетовали на судьбу, а потом Николай Петрович решил пройтись в вагон-ресторан.
Я не был голоден, поэтому остался. Разобрал вещи, переоделся в пижаму, постелил. Сосед задерживался, а до полуночи оставалось часа два.
