ткачей. И казалось, что это не деревья стоят, а неземные стражи-хранители в волшебных одеждах, неустанно и чутко оберегающие всемирный сон, согласие и покой.
Лес кончился внезапно. Деревья расступились, являя взору тусклый, пепельно-серый простор. Узкая дорога еще некоторое время бежала вдоль леса, потом резко сворачивала и бесследно терялась в нагромождении холмов. Сердце Хейты от волнения бешено заколотилось. За ее спиной, удрученный предстоящей разлукой, заскулил лисоволк.
Хейта опустилась перед ним на колени, порывисто обхватила за шею, уткнулась лицом в мягкий, теплый мех. Эти двое понимали друг друга без слов. Каждый ощущал боль другого как свою. Неведомо сколько они так просидели – показалось, что целую вечность, – когда Хейта вдруг отстранилась, поглядела зверю в глаза и трудно произнесла:
– Я должна идти, понимаешь? С собой взять не могу – небезопасно тебе. Поймают – живым не уйдешь. Беги домой, в лес. Я вернусь, и мы непременно увидимся.
Лисоволк поглядел на нее, ничем не выказав недовольства, покорно прошелся по щеке теплым языком. Сердце девушки болезненно сжалось. Глотая незваные слезы, она медленно поднялась с колен, затушила волшебный светильник и, глядя перед собой невидящим взором, шагнула в проем между деревьями, как в распахнутую настежь дверь.
Она пошла по дороге быстро, не оборачиваясь, точно страшилась, что один только вид Заповедного леса мог заставить ее передумать. Как вдруг ночную тишину, как мягкое тело ножом, прорезал надсадный, раскатистый вой.
Ройх наконец-то дал волю растерзанным чувствам. И столько в этом вое было неизжитой тоски, что Хейта чуть не задохнулась от боли. Вздрогнув, она запнулась и медленно оглянулась. Безотчетной муки были полны жемчужные глаза. Броситься назад, обнять, прижаться щекой, никогда больше не отпускать… Нет! Хейта упрямо мотнула головой. Стиснув зубы, она отвернулась и зашагала еще скорей. Больше девушка не оборачивалась.
* * *
А неутомимая птица тем временем летела на юго-запад, все больше отдаляясь от Заповедного леса и деревни Кихт. В холодной темноте сизо-голубые перья сойки казались иссиня-черными. Маленькие глазки грозно сверкали, придавая облику поистине зловещий вид.
Неуловимой тенью проносилась птица над мрачной землей. И ни люди, ни оборотни, ни даже пастыри не ведали, что посланника с новостями более важными в мире было не найти.
Бессчетные холмы постепенно сменились лесистыми горами и цепочками каменистых кряжей, покуда впереди не замаячил исполинский Поднебесный хребет. Птица ловко обогнула его, промчавшись над плоскогорьем, и вырвалась в бескрайний угольный простор. В высоком небе горели частые звезды, точь-в-точь повторяя себя внизу. Сойка летела над морем.
Нежные крылья трепал соленый ветер, но стойкая, упорная птица удалялась все дальше и дальше от обозримой земли. Неожиданно из темноты проступили громадные черные пики. И вот, подобно древнему чудищу, восставшему из морских глубин, на горизонте вырос могучий неприступный замок. Невероятно высокий, с тонкими остроконечными башнями, испещренными множеством арочных окон, крепкий и массивный у основания, он безотчетно тянулся к небесам, но при этом глубоко вгрызался стенами, как корнями, в землю, в непроглядную тьму. И эта борьба, это противостояние словно раздирали его изнутри.
Местами виднелись полуразрушенные окна, а камни, выпавшие из них, расплывчатыми грудами темнели у подножия. Довершали эту тягостную картину крылатые фигуры каменных горгулий. Носатые, клыкастые, остроухие, они злобно скалились со стен, карнизов и кровли, безропотно неся службу в качестве безмолвных охранников-часовых.
Сойка влетела в одно из верхних окон центральной башни и плавно опустилась на дощатый стол. Рука, что лежала на нем, тотчас пошевелилась. Но что это была за рука! Неестественно длинная и жилистая, она была покрыта роговой коричневой чешуей и скорее напоминала лапу неведомого зверя. Каждый палец оканчивался острым, как лезвие кинжала, когтем.
Шустрая птица проворно вспрыгнула на подставленную руку. Та тут же поднялась в воздух, к диковинному лицу. Его тоже покрывала чешуя, но лишь на висках и скулах, обнажая неестественно бледную, едва не прозрачную кожу.
Черты лица были на удивление правильными: точеные губы, прямой нос, высокий лоб, густые брови вразлет. И только глаза выбивались из общей картины. Большие, округлые, желтые. Хищные глаза змеи.
Из-под вьющихся иссиня-черных волос выходили два крепких рога, изогнутых полукольцом. Вот крупные губы растянулись в коварной улыбке, обнажив белоснежные клыки, а в змеиных глазах заплясало янтарное пламя.
Невиданная дева была красивой. Но красота эта вызывала не восхищение, а кромешный первобытный страх. Он холодом пробирался в сердце и обвивал ноги незримой бечевой, заставляя их трусливо дрожать. И звалась эта дева – химерой.
Жадно впившись глазами в пестрого вестника, она коснулась его головы и вдруг застыла, как изваяние. Перед ее пламенным взором замелькали яркие картины.
Какой-то нелепый людской праздник. Огненная потеха. Пастырь! Детеныш лесных пастырей среди людей! Творит невесть что… А вот и девушка… Волшебство! Ей подвластен свет. Как же ловко с ним управляется! Жалкие людишки перепугались. Хейта… Имя ей Хейта! Изгнание. Как же они предсказуемы! Сборище трусливых, напыщенных глупцов! Девушка идет в лес. Селение пастырей. Наивные, миролюбивые простофили! Девушка уходит! Куда же? Куда она идет? Слово. Название города… Хольтэст!
Химера вздрогнула и очнулась. Глаза ее полыхали янтарным огнем. Она кивнула птице.
– Благодарю, Аргат. Лети, получай заслуженное угощение.
Птица сорвалась с ее руки, влетела в высокую напольную клетку и принялась склевывать зерно. А химера поднялась и направилась к окну. Следом за ней устремился длинный, увенчанный ядовитым жалом хвост.
Одежды на ней не было – за ненадобностью. Сильное тело химеры покрывала выпуклая чешуя коричнево-красного цвета. Пламя светильников жадно облизало фигуру химеры и на мгновение могло показаться, будто это не чешуя, а кровь… Густая, темная кровь от несметного числа порубленных тел бурыми пятнами растекалась по ее телу.
В распахнутое окно ворвался ледяной ветер, бесстрашно налетел на химеру, растрепал тяжелые черные локоны. Но та не поежилась – химеры легко переносили и холод, и зной, – лишь по-звериному выгнула спину, всем телом окунаясь в манящую ночную прохладу.
А звезды горели неистово, точно желали излиться на землю испепеляющим огнем. Луна то выплывала, то вновь скрывалась за рваными клочьями угрюмых, серо-черных туч. На лице химеры застыла улыбка, исполненная мрачного, безумного ликования.
– Значит, все-таки Чара, – прошептала она. – Мерзкие, ненавистные людишки. Они заплатят за все. Сами прогнали ту, что могла вступиться за них, защитить. Теперь им ничто не поможет… – Она резко обернулась.
– Укрут!
В залу тут же, неуклюже прихрамывая, вбежало донельзя уродливое, тощее существо ростом с пятилетнего ребенка. Его грубая, корявая кожа была землистого цвета, длинный нос по форме напоминал крысиный, а из большого рта торчали кривые черные клыки. Засаленные жесткие волосы
