Читаем без скачивания Иствикские ведьмы - Джон Апдайк

— Вы много путешествуете, — сказала она.

— Меньше, чем прежде. Но я все равно доволен. Ездишь повсюду, но всегда сам распаковываешь дорожную сумку. Ту же самую сумку, и сам такой же, как всегда. Вы, девушки, правильно делаете. Находите неприметное местечко и устраиваетесь. Потом обзаводитесь всяким хламом, телевизором, собственным кругом общения и всем прочим. — Он поглубже уселся в коричневое кресло и наконец замолчал. В комнату вбежал Нидлноуз и свернулся калачиком у ног хозяина, спрятав под хвостом длинный нос.

— Мне пора ехать, — сказала Александра. — Я заперла бедную собачку в машине, а мои дети, должно быть, уже дома. — Она поставила чайную чашку — странно, что на ней была монограмма «Н» вместо инициалов Ван Хорна, — на поцарапанный и оббитый стеклянный столик работы Миеса ван дер Роха и встала. На ней был алжирский парчовый жакет, серебристо-серая водолазка и свободные брюки травяного цвета. Она почувствовала облегчение, когда встала, и вспомнила, что брюки стали тесны в талии. Александра давно дала себе обет похудеть, но зима была для этого не лучшим временем. Приходилось поклевывать, чтобы согреться, пережить темноту, но, во всяком случае, в глазах этого могучего мужчины, который одобряюще посматривал на ее высокую грудь, она не узрела недовольства своими формами. В самые интимные моменты Джо называл ее своей коровушкой, своей полуторной женщиной. Оззи, бывало, говорил, что ночью она одна заменяет два одеяла, Сьюки и Джейн называли ее роскошной женщиной. Она извлекла из шерсти брюк, плотно облегавших бедра, несколько белых волосков, оставленных Тамкином, быстро схватила бандану, мелькнувшую алым флагом, с подлокотника круглого диванчика.

— Но вы не видели лабораторию, — запротестовал Ван Хорн. — И мой бассейн с подогревом, мы его, наконец, в основном закончили, не хватает только кое-каких аксессуаров. Вы не были наверху. Все мои большие литографии Раушенберга наверху.

— Может быть, в другой раз, — сказала Александра, она уже успокоилась, уверенная в своих чарах, и голос звучал обычным женским контральто.

— Ну, хотя бы взгляните на спальню, — упрашивал Ван Хорн. Вскочив, он ушиб ногу об угол стеклянного столика так сильно, что лицо его исказилось от боли. — Там все черное, даже простыни, — рассказывал он, — ужасно трудно купить хорошие черные простыни: то, что они называют черным, на самом деле темно-синее. А в холл я только что приобрел несколько миленьких картинок маслом одного живописца из новых, Джона Уэсли, ничего общего с этими безумными приверженцами только одного направления. Они похожи на иллюстрации к детским книжкам о животных, пока не разберешься, что там изображено. Совокупляющиеся белки и тому подобное.

— Забавно, — сказала Александра и быстро двинулась к выходу через широкую арку походкой опытного хоккеиста, резко отодвинув по пути кресло, так что на мгновение преградила Ван Хорну дорогу, и ему только и оставалось, что шумно бежать ей вслед, когда она вышла из зала с разместившейся в нем ужасной коллекцией, через библиотеку, мимо музыкальной гостиной, через холл со слоновьей ногой, где сильнее всего пахло тухлыми яйцами, но также ощущался и свежий воздух. Черная входная дверь снаружи оставалась не покрашенной, цвета мореного дуба.

Неизвестно откуда появился Шидель и встал, положив руку на большую медную задвижку. Он смотрел мимо Александры, прямо на хозяина, они собирались устроить ей ловушку. Она решила, что сосчитает до пяти и начнет кричать, но, наверное, Ван Хорн кивнул, и щеколда открылась на счет «три».

Позади нее Ван Хорн сказал:

— Я бы предложил подвезти вас назад, до дороги, но вода очень быстро прибывает. — Он задыхался: эмфизема легких, слишком много курит или слишком долго дышал выхлопными газами на Манхэттене. Ему действительно нужна заботливая жена.

— Но вы обещали, что я успею.

— Послушайте, откуда, черт возьми, мне знать? Я ведь здесь недавно. Пошли в дом и посидим по-семейному.

Дорога огибала лужайку, поросшую травой и обрамленную статуями из известняка — их не пощадили время и вандалы, лишив рук и носов, — и вела к тому месту, где дамба смыкалась с краем острова. За увитыми лозой воротами тянулся неопрятный берег, покрытый сорными травами: морским золотарником и пляжным дурнишником с огромными обвисшими листьями, гравием и обломками старого асфальта. Травы вздрагивали под пронизывающим холодным ветром, который дул со стороны затопленного болота. Низкое небо заполнили слоистые, как бекон, серые тучи; четко вырисовывалась лишь большая цапля, не белая, обычная серая, она медленно вышагивала, направляясь к пляжной дороге, а ее желтый клюв был цветом похож на оставленную неподалеку «субару». То тут, то там тускло сверкала вода, переплескиваясь через дамбу. У Александры к горлу подступил комок:

— Как это могло случиться, ведь не прошло и часа?!

— Когда тебе хорошо… — пробормотал он.

— Хорошо, но не такой же ценой. Я не смогу вернуться!

— Послушайте, — сказал на ухо Ван Хорн и осторожно взял ее под руку так, что она сразу почувствовала сквозь ткань его прикосновение. — Пойдемте обратно и позвоните вашим малышам, а Фидель сварганит нам легкий ужин. Он готовит потрясающий соус «чили».

— Дело не в детях, а в собаке, — воскликнула она. — Коул с ума сойдет. Какая здесь глубина?

— Не знаю, полметра, а может, метр, поближе к середине. Я пытался проехать здесь по воде, но застрял и распрощался с прекрасной старой немецкой машиной. Если в тормоза и коробку передач попадет соленая вода, машина уже никогда не будет ездить, как прежде. Это все равно, что пользоваться мебелью вишневого дерева, в которую постреляли из ружья.

— Пойду вброд, — сказала Александра и стряхнула со своей руки его пальцы, но прежде, словно угадав ее мысли, он быстро и сильно ущипнул ее.

— Замочите брюки. В это время года вода страшно холодная.

— Я сниму брюки, — сказала она, опираясь на него и стаскивая кроссовки и носки. Рука, которую он ущипнул, горела, но она отказалась замечать его наглую выходку. И это после того, как он казался таким ребячливым и увлеченным, пролил чай и признался в своей любви к искусству. В сущности, он чудовище. Гравий больно колол босые ноги. Если она собралась идти вброд, нельзя колебаться. «Иди, — сказала она себе, — и не оглядывайся».

Она расстегнула на брюках боковую молнию и стянула их, ее бедра могли в яркости соперничать с белоснежной цаплей на этом ржаво-сером фоне. Испугавшись, что может упасть навзничь на неустойчивых камнях, она наклонилась вперед и сдернула с лодыжек с голубыми жилками и розовых ступней блестящие зеленые брюки и переступила через них. Ветер хлестнул по обнаженным ногам. Она свернула кроссовки и брюки в узелок и пошла по дамбе. Александра не оглядывалась, но чувствовала взгляд Ван Хорна на своих широких бедрах, подрагивающих и покачивающихся при ходьбе. Без сомнения, он разглядывал ее воспаленными усталыми глазами, когда она раздевалась. Она позабыла, какие в то утро надела трусы, и, взглянув, с облегчением обнаружила, что простые бежевые, без глупеньких цветочков, и не непристойно открытые, какие приходится покупать в магазинах, рассчитанные на тоненьких юных хиппи или девушек из группы поддержки, из них свисает половина зада, а между ног они узенькие, как тесемка. Александра ощущала на коже прохладный сильный ветер. Обычно ей нравилось обнажаться, особенно на воздухе, когда она принимала солнечные ванны после ленча у себя на заднем дворе, лежа на одеяле в первые теплые дни апреля или мая, еще до того, как появляются насекомые. В полнолуние она любила собирать травы нагой.

Все эти годы, после того как Леноксы покинули поместье, по дамбе так редко ездили, что она заросла травой; большими шагами Александра шла по центральной гривке, как по верху широкой мягкой стены. С железной арматуры, укреплявшей дамбу, осыпалась краска, а в болоте по обеим сторонам дамбы растительность уже увяла. Когда вода начала заливать дорогу, спутанные травы мягко колыхались под прозрачной поверхностью. Прилив наступал, просачиваясь с журчанием и шипением. Сзади что-то кричал Ван Хорн, подбадривая, предупреждая или извиняясь, но Александра была слишком сосредоточена, чтобы что-нибудь расслышать. Какая опасная, какая ледяная вода! И еще одна составляющая враждебной стихии. Коричневая галька смотрела на нее, преломляясь в воде, и казалась бессмысленно живой, как буквы незнакомого алфавита. Болотная трава превратилась в морские водоросли и лениво колыхалась, отклоняясь влево вместе с прибывающей водой. Собственные ноги Александры казались маленькими и тоже преломлялись в воде, как галька. Она должна идти быстро, пока совсем не окоченела. Вот вода уже доходит до лодыжек, а до сухой дороги далеко, дальше, чем можно добросить камешком. Еще десяток ужасных шагов, и вот вода уже доходит до колен, и Александра ощущает, как ее засасывает этот бессмысленный поток, совершенно равнодушный к тому, есть она здесь или ее нет. Море наступало тут, еще когда ее на свете не было, и будет наступать, когда она умрет. Она не думала, что вода может сбить ее с ног, но чувствовала, как сама клонится под ее напором. Лодыжки заныли, совсем онемев, боль становилась невыносимой, но надо было терпеть.