– Он отказался от успешной карьеры, чтобы постоянно находиться рядом с матерью. Сейчас занимается наукой, кажется, пишет кандидатскую. Я уверен, что так может поступить только человек порядочный! – горячился Борис Георгиевич. – Хотя, конечно, печально, что молодежь должна жертвовать многим ради нас, стариков. Тоже не следует заживаться на свете так долго. У Верочки теперь есть Вадим, и я…
– Папочка! Я пришла! Ты здесь? – Дверь в мастерскую распахнулась, крепко ударившись об косяк, так, что все трое подпрыгнули от неожиданности, и на пороге появилась Вера. Подбежала к отцу, поцеловала, через плечо взглянула на закрепленный на мольберте лист. – А я там внизу тебя ищу!
Милица Андреевна сразу узнала ту девушку в венке из маков и васильков с портрета, что висел внизу, в гостиной. Только девочка стала взрослой.
– Здравствуйте! – повернулась она к Милице Андреевна, улыбнулась мимоходом, одними губами, глаза смотрели недовольно и настороженно. Вере явно было не до васильков и маков.
– Здрасьте, тетя Лина! – Тетке досталось еще меньше тепла в голосе племянницы. Вера была чем-то рассержена.
– Верочка! Уже пришла? – обрадовался Борис Георгиевич. – Как время пролетело! Тогда все, заканчиваем. Пойдемте обедать!
Он отложил карандаш, бросил последний взгляд на рисунок и попытался встать из-за мольберта, – но, охнув от боли, осторожно опустился обратно, держась рукой за поясницу. Милица Андреевна поняла, что легкость движений, которой по-детски хвастался Борис Георгиевич, скорее идет от нежелания выглядеть стариком, чем от избытка здоровья.
– Папа, ты как маленький, честное слово! Опять сидел за мольбертом, хотя прекрасно знаешь, что с твоим остеохондрозом долго сидеть нельзя, что надо делать перерывы, – моментально оценила ситуацию Вера. – Тетя Лина, а вы куда смотрели?
– Лина напомнила мне лишь про гастрит, – улыбнулся Борис Георгиевич. Похоже, боль немного отпустила. – А про остеохондроз забыла, потому что у нее самой…
– Борис! – возмутилась сестра. – Я тебя уговаривала сделать перерыв!
– Да-да, я отказался, не сердись на нас, Вера, – примирительно похлопал дочь по руке Борис Георгиевич и хитро посмотрел на нее снизу вверх. – Мы больше не будем, честное слово!
– Да, не будете вы, – остывая, проворчала Вера. – Хоть на работу не ходи, а сиди и тебя карауль. Давай потру.
Она энергично растерла отцу спину, помогла встать и сделать несколько шагов. Убедившись, что ему лучше, повернулась в Милице Андреевне, присутствия которой до сих пор старательно не замечала, и холодно произнесла:
– Извините, пожалуйста, папе нужно спуститься вниз и полежать. – И Вера повела отца к выходу, бережно поддерживая под локоть.
– А мы обедать собирались, – неуверенно промолвила ей в спину Лина Георгиевна.
– Папа полежит – и пообедает. Я его подожду. А вы обедайте, если хотите, я пиццу принесла, ее можно погреть в микроволновке, – уже спустившись на пролет ниже, сказала Вера.
– Какая пицца, у меня пюре… – начала тетка, устремившись им вслед, но что-то в голосе Веры подсказало Милице Андреевне, что от угощения лучше вообще отказаться.
Что они и сделали, причем Лина под нажимом подруги, с явной неохотой. Честно говоря, Милица Андреевна представляла Веру иной. Более мягкой, вежливой. А она выставила гостей вон без малейшего колебания. Лина Георгиевна была озадачена не меньше подруги. Поэтому, пробормотав что-то о неотложных делах, они быстро собрались и покинули вдруг ставший негостеприимным дом.
– Ничего не понимаю. Какая муха ее укусила? – удивлялась Лина Георгиевна, выходя из подъезда. – Вера, конечно, очень нервничает в последнее время, это понятно. Но она вела себя возмутительно. Никогда такого не было. Может, у нее на работе что-то случилось? Она вообще должна была прийти не раньше четырех.
– Вероятно, – вежливо согласилась Милица Андреевна.
Они шли по двору, расстроенные и озадаченные, когда их окликнули:
– Тетя Лина, подождите!
Дамы разом обернулись – к ним бежала Вера. На ногах у нее, заметила Милица, были домашние тапочки.
– Тетя Лина! Как вам не стыдно?!
Тетка вытаращила глаза, молча глядя на племянницу – она за собой особых грехов не числила.
– Зачем? Зачем вы расспрашивали папу о Вадиме? Да еще при посторонних? – Вера почти кричала, не стесняясь присутствия Милицы Андреевны. – Все, что вы хотите знать, вы должны были спросить у меня! У меня, а не у папы! И я бы вам рассказала! А вы что устроили? Я поняла, догадалась, что вы придумали эту историю с портретом! Да? Скажите, придумали? Зачем?! – Теперь она в упор смотрела на Милицу Андреевну, и ее глаза горели неподдельным гневом. – У папы давно уже нет поклонниц! О нем вообще мало кто помнит! Я знаю прекрасно, я сама договариваюсь о его выставках во всяких библиотеках и клубах, и никто уже не знает и не помнит такого художника! Он же не Шилов! И не Никас Сафронов! Он вообще очень слабый портретист! Зачем вы это выдумали? Зачем пришли? Лезете в чужую жизнь! Обманываете старика, который верит всему на свете! Как вам не стыдно?
– Вера… Вера… Что ты говоришь? – потрясенно шептала Лина Георгиевна. – Мы в самом деле… Это моя подруга… Чистая правда! И поклонница Бориса! Давно уже!
Вера вдруг сникла, будто у нее разом кончились силы. Махнув рукой, она повернулась, чтобы уйти. И Милица Андреевна, глядя ей вслед, сообразила: Вера, милая, воспитанная и интеллигентная, может стать настоящей фурией, если ей покажется, будто отца хотят обидеть. Возможно, она не сумеет постоять за себя, но отца бросилась защищать, не раздумывая. В глазах у Лины Георгиевны стояли слезы. Подруги потерянно стояли посреди двора, до тех пор, пока за Верой не захлопнулась железная дверь подъезда.
Первой опомнилась Лина Георгиевна. Оглядевшись, она опустилась на деревянный бортик детской песочницы и, прижав ладони к щекам, запричитала:
– Ой, стыд-то какой! И на вранье попались, и на расспросах! Ой, зря я все это затеяла!
– Ничего страшного! – вдруг совершенно спокойным тоном прервала ее Милица Андреевна. – И перестань, пожалуйста, причитать.
Она села рядом, предусмотрительно подстелив извлеченный из сумки полиэтиленовый пакетик. Потом достала из сумки чистый носовой платок и протянула Лине Георгиевне. Подруга посмотрела на нее с недоверием: как так – ничего страшного? В их годы быть пойманными на вранье, быть уличенными в вопиющей бестактности – да она никогда в жизни не попадала в такое неприятное положение. И перед кем? Перед единственными близкими и родными людьми, ради спокойствия и благополучия которых она готова на все!
– Во-первых, мы никому не врали, – произнесла Милица Андреевна. – Мне действительно очень понравились картины твоего брата. И я хочу, чтобы он нарисовал мой портрет. Я его поклонница, а вопрос времени Вера не поднимала. Во-вторых, да, мы врали… сначала. Но Вера-то подслушивала! Тоже, знаешь, некрасиво!
