– Значит, всякое подполье лишено смысла? – прошептал я. Будто кувалда обрушилась на мою хлипкую постройку. Мне хотелось разреветься.
– Отчего же всякое? Среди эксменов есть ловкачи, мечтатели и робкие дураки. Две первые категории так или иначе оказываются в подполье, правда, с разными целями. Третья, очень многочисленная, категория вообще никуда не лезет, ни на крест, ни в очередь за сребрениками. Иные из них проникаются необходимостью смирения, иные любят пофилософствовать, но в конечном счете именно эта категория наиболее убога: она не получает ни подачек с барского стола, ни ярких красок в жизни. Однако все реальные экологические ниши должны быть заполнены, таков закон природы. И они заполняются. Каждому – свое. Не возбраняется и переход из ниши в нишу – вот перед тобой сидит типичный образчик такого перебежчика...
Старик пожевал губами и чему-то улыбнулся. Вероятно, я навел его на какие-то не лишенные приятности воспоминания.
– А насчет ВСЯКОГО подполья – это ты верно заметил, – проговорил он, оставив от улыбки лишь усмешечку в сеточке морщин вокруг глаз. – О самом радикальном крыле я тебе уже говорил. Так называемые мстители. Отморозки с куриными мозгами, и те у них с левой резьбой. Никогда с ними не связывайся – пропадешь за так. Есть радикалы – эти мечтают о формальном равенстве полов, какое существовало в дообновленческие времена. Они даже не понимают, что, добейся они этого, маятник сразу и резко качнется в другую сторону, так что участь женщин станет весьма незавидной. Впрочем, у радикалов нет никаких идей, кроме фантастических, и никакой реальной программы действий, а если бы таковая была, властям пришлось бы скоренько образумить их, восстановив, например, показательные смертные казни и ужесточив сыск. Нет, это несерьезно... – Старик перевел дух. – Есть центристы, уповающие на длительный эволюционный процесс, если его подталкивать так, как им хочется. На финише процесса им мыслится благолепие: фактическое равенство прав при том, что один пол сохранит способность к телепортации, а другой таковую не приобретет. Это еще большая фантастика. Есть адепты запрещенных религий – исламисты, неохристиане и так далее, эти до поры до времени удовлетворились бы свободой отправления культа внутри своих общин. Наконец, имеются латентные конспираторы – они пытаются создать дееспособную организацию, вообще не имея никакой программы, – главное, чтобы она была дееспособной к моменту, когда в мире что-то изменится, и сумела бы воспользоваться случаем. Когда-то я принадлежал именно к этому крылу... кхе... кх-х...
Я дождался, когда он откашляется и отплюется. Конечно, он был рад поболтать и особенно поучить, но, видно, редко имел эту возможность. Отвык.
– Предположим... – Противоречивые чувства владели мной. Я как бы наступал пяткой себе на язык, а он, мокрая скользкая сволочь, изо всех сил пытался вырваться на волю. – Предположим, где-то действительно есть эксмен, умеющий... ну это... телепортировать. – Мой голос сорвался на сиплый шепот. – Предположим, он пришел бы и попросил тебя связать его с этими... латентными...
– Я бы сдал его, – без колебаний ответил бывший подпольщик. – Сдал бы в ту же минуту, вернее, так скоро, как смог бы. Чтобы медицина развинтила уникума по винтику – почти наверняка окажется уродец с неправильным хромосомным набором... А сказать, почему я это сделал бы?
Я кивнул и больше не поднимал глаз на старика. Я боялся, что он все поймет.
– Один эксмен, освоивший телепортацию, не изменит мир. Здесь не справится и тысяча таких уникумов. Под изменением мира мы понимали нечто иное, например катастрофу общемирового масштаба, для ликвидации которой властям пришлось бы пойти на уступки нам, эксменам. А то и принять наш ультиматум. Зато обнаружение уникума, если факт обнаружения не удастся замолчать, заставит власти лишить нас даже той относительной свободы, которой мы обладаем. Нет уж, лучше дождаться более реального шанса... хотя очень вероятно, что ждать его придется не одну сотню лет...
– И все-таки ты советуешь вступить в подпольную группу? – спросил я.
– Я ничего тебе не советую, – живо возразил старик. – Чего стоят советы перебежчика? Я всего лишь высказал тебе свое личное мнение: всякая борьба эксменов с господством людей имеет не больше смысла, чем попытка выхлебать ложкой море. С этим согласится всякий, у кого в порядке мозги. Но...
– Что? – насторожился я.
– Участие в этой – повторяю, бессмысленной! – борьбе чуть-чуть приближает эксмена к человеку мужского пола. Чуть-чуть. Другого пути я, к сожалению, не знаю. Иногда полезно побиться лбом о стенку... хотя ты поймешь эту истину еще не скоро, если вообще поймешь...
– Я понял, – сказал я.
– Ты ничего не понял, – ответил мне Ярослав Вокульский, бывший подпольщик. – Спартиаты унижали илотов в течение столетий, а те все-таки остались людьми... а не морлоками. Что, не понимаешь? Плохо, когда нет иных книг, кроме учебников. Я потом объясню. Словом, государственные рабы получили шанс сравняться с гражданами, когда Спарте пришлось худо. У гордых спартиатов был выбор: исчезнуть как народности – или укрепить свои ряды «недочеловеками». Но кто бы предложил илотам шанс, опустись они на уровень скотов?..
– Как мне выйти на подполье? – перебил я его, почувствовав, что он способен вкручивать мне про илотов еще очень и очень долго.
– На какое именно, позволь спросить?
– На твое. На этих... латентных конспираторов.
Старик пожевал бескровными губами.
– Не знаю, ловчила ты или мечтатель, но уж, во всяком случае, не робкий дурак... Только вот что: не спеши широко шагать, порвешь промежность. Когда ты докажешь, что сумеешь быть полезным подполью, тебя найдут. В чем твоя ценность сейчас?
Бес хвастовства, что давно сидел во мне и сучил копытцами, рванулся наружу.
– Я умею телепортировать! – шепнул я, сразу вспотев.
Вокульский долго дребезжал старческим смехом, дрожа плечиками, привизгивая и утирая слезы костяшками пальцев.
– Да? А ну, покажи!
Я показал, предварительно оглядевшись по сторонам. В Вязком мире я прошел сквозь старика и с хлопком вынырнул за его спиной.
– А теперь иди и донеси на меня! – злорадно зашипел я ему в ухо. – Я обыкновенный эксмен, не уродец! Кто тебе поверит? Валяй, настучи на меня, старый пенек...
* * *
Узкая золотая полоска медленно ползет по ворсистому ковру на полу кабинета, изломившись на плинтусе и продолжив себя по гобелену с изображением пасущихся оленей на противоположной от окна стене. В полоске блуждают и ярко светятся пылинки. Закат роскошен – но для меня и хозяйки коттеджа он только и сумел, что проникнуть в кабинет сквозь узкую щель между шторой и оконной рамой. Не затронутая этой веселой полоской часть кабинета кажется мрачнее, чем она есть.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
