Я не оглянулась и не побежала быстрее. Вервольфы преследуют тех, кто от них убегает.
Я не испугалась. Где-то здесь Бран, а Сэмюэль еще ближе. Я чувствовала запах земли и мускуса, который принадлежит только ему: ветер принес его ко мне. След, по которому я шла, проложен несколько часов назад. Должно быть, Сэмюэль возвращается по своему следу; в противном случае вервольф был бы слишком далеко, чтобы я могла уловить его запах.
Все новые волки — с Браном, а тот, кто меня преследует, один; если бы их было больше, я бы что-нибудь услышала. Поэтому я не беспокоилась о том, что новые волки могут убить меня, приняв по ошибке за койота.
Не думала я и о том, что мой преследователь — Чарльз. Было бы ниже его достоинство нарочно пугать меня. Сэмюэль любит розыгрыши, но ветер не лжет, говоря, что он где-то впереди.
Я была уверена, что это Ли. Она не станет меня убивать, на что бы ни намекал Карл, тем более когда Бран поблизости, но ранит, если сможет, потому что она меня не любит. Никто из женщин стаи Брана меня не любил.
Ветер, приносящий запах Сэмюэля, дул главным образом с запада. В той стороне растут молодые пихты, вероятно, заполняющие пустоту, образовавшуюся во время лесного пожара лет десять назад. Пихты расположены очень часто; меня это не задержит, а вот вервольф гораздо крупней меня.
Задней ногой я почесала за ухом, используя это движение, чтобы оглянуться. Никого не видно: значит, мой преследователь еще далеко. Я опустила ногу и бросилась к зарослям.
Волк за мной издал охотничий вой. Когда волк преследует добычу, им правит инстинкт. Если бы Ли могла рассуждать, она никогда бы не завыла, потому что ей немедленно отозвался целый волчий хор. Большинство волчьих голосов доносились с расстояния в милю и больше, но вой Сэмюэля прозвучал не далее ста ярдов передо мной. Я соответственно изменила направление и через заросли пробралась на другую сторону, где бежал Сэмюэль.
При моем появлении он мгновенно остановился — вероятно, ожидал увидеть оленя или лося — не койота. Не меня.
Сэмюэль большой, даже для вервольфа. У него белая зимняя шерсть, и глаза почти такого же цвета, ледяного бело-голубого — холоднее снега, по которому я бежала; этот цвет особенно поразителен на фоне черных колец вокруг зрачков. Мне хватило места, чтобы нырнуть под его брюхо и выскочить, так что он оказался между мной и преследователем.
Прежде чем у него возникла возможность что-нибудь сделать, кроме как с удивлением взглянуть на меня, появилась Ли, серебристо-золотистая охотница, по-своему такая же прекрасная, как Сэмюэль: свет и огонь по сравнению с его льдом. Она увидела Сэмюэля и неловко затормозила.
Вероятно, так увлеклась погоней, что не заметила его призыва.
Я видела, что Сэмюэль мгновенно узнал меня. Он наклонил голову и застыл. Да, он меня узнал, но я не могла определить, что он при этом почувствовал. Спустя несколько мгновений он повернулся и бросил взгляд на Ли.
Ли пригнулась и перевернулась на спину — хотя как жена Брана она стоит выше Сэмюэля. Ее поведение не произвело на него впечатления — он оскалил клыки и заворчал; низкий глубокий звук отозвался в моей груди. Словно в добрые старые времена: Сэмюэль снова защищает меня от стаи.
Ближе, чем раньше, завыл волк, и Сэмюэль прервал рычание, чтобы ответить. Он выжидающе посмотрел на север, и через несколько минут показались еще два волка. Первый цвета корицы с черными лапами. Он был немного крупнее даже Сэмюэля.
Второй вервольф был значительно меньше. На расстоянии его можно было принять за одного из волков, которые лишь недавно начали возвращаться в Монтану. Шкура у него всех оттенков между белым и черным, в целом это делает его серым. Глаза у него светло-золотистые, а кончик хвоста белый.
Чарльз, волк цвета корицы, остановился на краю заросли и начал меняться. Он большая редкость среди волков: вервольф от природы, а не измененный. Единственный такой, о котором я слышала.
Мать Чарльза была из племени сэлиш, плоскоголовых, дочь шамана. Когда Бран вскоре после приезда в Монтану встретил ее, она умирала. По словам моей приемной матери, которая рассказала мне эту историю, ее красота так поразила Брана, что он не мог позволить ей лечь в могилу и поэтому изменил и сделал своей подругой. Моего воображения не хватало, чтобы представить себе Брана, влюбившегося с первого взгляда, но, может, двести лет назад он был другим.
Во всяком случае, забеременев, она с помощью знаний, полученных от отца, смогла не меняться в полнолуние. Самки вервольфов не могут иметь детей: перемена слишком потрясает организм, убивая плод. Но у матери Чарльза, как дочери своего отца, было и собственное волшебство. Она сумела выносить Чарльза до нормального срока, но так ослабла от усилий, что умерла вскоре после родов. Сыну она оставила два дара. Во-первых, он мог меняться быстрее и легче всех других. Во-вторых, он обладал даром волшебства, не характерного для вервольфов. Стае Брана не нужно было нанимать колдуна, чтобы уничтожить свои следы: у нее был Чарльз.
Бран, меньший их двух волков, продолжал двигаться туда, где я стояла. Сэмюэль неохотно посторонился, хотя по-прежнему занимал позицию между Ли и мной.
В Бране не чувствовалась сила, как она чувствуется в его сыновьях или Адаме, — не знаю, как это получается. Мне говорили, что даже некоторые вервольфы, у которых нюх острее моего, иногда по ошибке принимают его за настоящего волка или помесь волка с собакой — из-за его размера.
Не знаю, сколько ему лет. Знаю только, что когда в конце восемнадцатого века он в качестве траппера явился на этот континент, то был уже старым. Он пришел в Монтану вместе с картографом-валлийцем Дэвидом Томпсоном и поселился здесь со своей женой из племени плоскоголовых.
Он подошел ко мне и коснулся носом места у меня за ухом. Мне не обязательно было покорно прижиматься к земле, тем не менее я присела. Он сжал мне нос челюстями и тут же отпустил — одновременно приветствие и добродушная насмешка; впрочем, я не знала, почему он надо мной смеется.
Выпустив меня, он направился мимо Сэмюэля к своей жене, все еще лежавшей на снегу. Она тревожно завыла, но он, не смягчившись, оскалил зубы. Кажется, хоть он когда-то и попросил меня уехать, я все же не рассматриваюсь как добыча.
Повернувшись к жене спиной, Бран посмотрел на Чарльза, который завершил переход и стоял уже в виде человека. У Чарльза внешность настоящего плоскоголового, словно единственное, что он унаследовал от отца, это способность менять форму.
Мне известно, что коренные американцы относились к своему телу с застенчивостью. Это характерно и для Чарльза. Он сразу воспользовался волшебством, чтобы одеться; на нем были штаны из оленьей шкуры, и выглядел он так, словно явился из другого столетия.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
