Они использовали против него Деллу.
Впрочем, Пит понял, что пришельцам несвойственна жестокость. Они никогда не думали причинять ей мук ни физических, ни моральных ради того, чтобы подчинить себе Пита. Но они взяли образы ее потаенных страхов, чтобы содрать его защиту, словно желая обнажить нежную плоть и растерзать ее своими страшными клыками.
Сотня тысяч сороконожек дождем обрушилась с неба, пролетела сквозь башню, защищающую его рассудок, облепила стены в поисках прохладных щелей, укромных уголков, куда можно просунуть свои тонкие лапки и найти свою отвратительную пищу. Они совокуплялись, яростно извиваясь, и через минуту производили потомство. Поколение за поколением их количество возрастало с неимоверной быстротой, пока миллионы насекомых не облепили стены его разума. Их было так много, что эта движущаяся масса издавала звук, подобный шуму небольшого водопада. Некоторые падали вниз, лезли одна на другую, они умирали и рождались, пожирали друг друга, миллиарды ног сгибались и разгибались, двести тысяч скользких чутких усиков искали себе пищу-укрытие-партнера-тепло-влагу...
Пит знал, где пришельцы могли подглядеть подобное видение, но не мог понять смысла этой фантасмагории. Это был страх Деллы, а не его. Это могло бы превратить ее в дрожащую беспомощную сумасшедшую, но его этим не пронять.
И вдруг появилась Делла. Она возвышалась над бастионами его разума, одинокая фигурка на фоне неба отчаянно отбивалась от крошечных насекомых, которые бросились на нее. Каждая сороконожка взмыла со стены, устремилась к Делле, она была слишком хороша, чтобы остаться незамеченной, и двести тысяч усиков в единый миг почуяли именно ее.
— Делла, — окликнул Пит.
Он звал ее, хотя понимал, что видит всего лишь образ, отражение, фантазию инопланетных умов, которые играли с его сознанием.
Ее страх был так натурален, на лице застыла маска ожидания смерти, кожа побелела, покрылась испариной, и ему захотелось открыть свои защитные стены, обнять ее и успокоить.
Он увидел, как насекомые кишат вокруг нее.
Они уже ползли по ее длинным красивым ногам, забирались под платье, осваивали плечи, подобно метастазам на прекрасном теле.
Она закричала.
— Делла!
Она не слышала его. Ее уши различали лишь шум насекомых, устремившихся к ней.
Небо потемнело, сороконожки посыпались сверху, словно дождь, а еще миллионы подбирались к ней снизу.
Она упала.
Скоро мерзкие твари покрыли ее полностью. Она давила их ладонями, отдирала ото рта, где они пытались протиснуться между ее губ. Она отрывала их вместе со своими волосами, била себя по бедрам, по груди, давила их пальцами.
Пит отказывался сдаваться, заставляя себя помнить о том, что это всего лишь иллюзия, какой бы натуральной она ни казалась. И тогда началась вторая фаза наступления.
Глава 18
Его бросили в мрачный хаос, в кислотную яму ужасов, в закоулки невыносимого страха, где во мраке бродили нечеловеческие образы. Пит вскрикнул от испуга, когда они окружили его. Перед ним были открытые могилы, в которых лежали гниющие тела. Они вставали из земли и шли как люди, но выглядели как мертвецы, личинки продолжали пожирать их плоть, даже если они покидали могилы. Пит не знал, где земля, где небо, не знал, где он очутился, а одно душераздирающее зрелище следовало за другим. Пришельцы воссоздали самые темные закоулки мозга Деллы, те места, где днем прячутся страшные сны, где здравый смысл граничит с безумием. И они кинули Пита в этот водоворот кошмаров, в темные коридоры инфернального лабиринта, где он натыкался на омерзительные видения, его тошнило. Питу хотелось смеяться только для того, чтобы сбросить напряжение, которое сковало все его тело и от которого у него пересохло во рту.
Пришельцы не давали ему забыть, что это страхи его жены, многие из них — неосознанные, это ад, с которым она жила каждый день. Они постоянно напоминали, что в любой момент могут отключить ее механизмы психологической защиты и дать ей увидеть воочию, что за зло и страх живут в ней, показать ей животную часть ее души. Это убьет Деллу.
— Вы этого не сделаете, — сказал им Пит, упорно удерживая оборону.
— Сделаем.
— Но вы же не причиняете никому боли. Моральные страдания так же страшны, как физические.
— Мы сделаем это.
— Если вы покажете ей все, что скрывается в ее душе, о чем она даже не догадывается, она сойдет с ума. Таких вещей нельзя показывать никому. По крайней мере, не сразу.
— Вы заглядывали в себя? — спросили они.
— Немного. Требуется время, чтобы хорошо узнать себя.
— Мы все узнаем за вас. — Их ответ прозвучал как церковная литания. — Мы вернем ей моральное здоровье. Мы заставим ее страдать, чтобы вывести вас из равновесия, а затем вылечим. Впрочем, мы полагаем, что вы скорее подчинитесь нашим приказам, чем позволите ей пережить пусть даже временное безумие.
— Я согласен, — произнес Пит наконец.
— Уберите защиту. Впустите нас в свой разум, если вы говорите искренне.
— Вот здесь, — сказал Пит, убрав один слой своей защиты, давление тут же увеличилось. — И здесь. — Он снял еще один слой укрытия. — И еще.
— Так-то лучше, мистер Маллион, — похвалил дикторский голос.
— Не трогайте ее.
— Конечно нет, мистер Маллион.
Пит убрал еще часть своего бастиона, став даже более беззащитным, чем ожидали пришельцы. Четыре политенских разума отделились от единого целого, созданного ими. Теперь их телепатическая энергия содержалась в четырех отдельных шарах. Они не увидели для себя никакой угрозы.
Как только они разделились, Пит набросился на них. Он направил всю свою мысленную энергию, какую только мог собрать, и одновременно заново возводил защиту своего мозга, которую разрушил, усыпляя бдительность политенов.
Один из них закричал, вспыхнул и прекратил свое существование после того, как Пит сжег ту мысленную нить, что делала пришельца разумным. Тело еще жило, подпрыгивая на полу, как рыба, выброшенная приливом на берег.
— Что вы делаете? — взмолились они. Эти миролюбивые политены, так озабоченные судьбой разумных существ, что могли неделями восстанавливать одного поврежденного землянина, не могли смириться с гибелью живого мыслящего организма, когда не было никакой надежды на его восстановление. А Пит не собирался их восстанавливать. Он собирался уничтожить их всех до одного.
Они поняли и восстали против этого.
Но даже тогда они не смогли объединить свои усилия в смертоносный кулак. Пит отдавал себе отчет в том, что сейчас происходит. Политены никогда бы его не убили, никогда не повредили без надежды на исправление, в отличие от него.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
