девушка.
– Как почему?! Ведь когда это великое сооружение закончилось, китайские законы запретили народу выход за пределы Великой стены! Эта стена словно отрезала Китай от внешнего мира, от цивилизации и общения с другими народами, а Китай, когда-то стоявший на высоте культуры, тихо погрузился в спячку, быстро отстав от соседей. Теперь, когда Китай и Маньчжурия соединились в одно государство, эта стена теряет свое значение, но вековой сон трудно пробудить сразу.
Солнце сияло и искрилось, отражаясь в мутных водах широкого Ян-Цзы-Кианга.
Недалеко от Нанкина, посреди реки, виднелся высокий скалистый островок. Вернее, это была скала, круто, отвесно высунувшаяся высоко из-под воды.
А на верху этой скалы зеленели деревья и гордо возвышалась пагода, к которой, казалось, никак нельзя было пробраться с реки.
Вера, восхищенная и радостная, любовалась этой картиной.
– Это какая-то неприступная крепость на скале! Смотрите: ни дорожки к ней, ни тропинки снизу!
– Я был на этом островке, – ответил Верлов. – В скале, у самой воды есть пещера. Чтобы пробраться в пагоду, надо на лодке въехать в пещеру, вход в которую в обыкновенное время запирается крепкой железной дверью. Но из пещеры есть подземный ход, высеченный в скале, и по нем посетители входят наверх.
Разговаривая таким образом, они продолжали любоваться видами, так и менявшимися на их глазах, словно в калейдоскопе.
Пять дней пути совершенно сблизили путников с маленькой пятнадцатилетней Нянь-Си.
Китаянка, как и все восточные люди, быстро освободилась от чувства страха, которое первое время испытывала к крылатому чудовищу, освоилась со своим положением и всей душой привязалась к пассажирам воздушного корабля.
Она всячески старалась услужить своим новым друзьям, понемногу вникая в хозяйство и буквально не спуская глаз с Веры, которую, казалось, боготворила.
Как сильно изменилась она за эти дни!
Она совсем не походила на ту грязную дикарку, которой была в деревне, а выглядела в сшитом ей Верой Николаевной изящном костюме настоящим ангельчиком.
В ней было так много чистого, совершенно детского, что все невольно улыбались, глядя на нее.
В вечных беседах, спорах и обсуждениях будущего никто не замечал, как летит время.
В конце шестых суток путники пролетели над городом Хуай-Ань, с восточной стороны которого тянется Великая стена, и остановились в последний раз для ночлега на пустынном берегу Желтого моря.
В этот вечер Бромберг и Верлов особенно тщательно осмотрели все части и машины воздушного корабля, так как от этого пункта начиналась самая опасная часть путешествия.
Рано утром корабль торжественно поднялся на воздух.
Впереди безграничным простором расстилались воды Желтого моря.
– Какой простор! – восхищенно воскликнула Вера.
– Когда же настанет простор нашему чувству?! – прошептал Верлов, наклоняясь к ней.
Она вспыхнула и погрозила ему пальцем.
И ни он, ни она не заметили, как Суравин скользнул по ним нежным, смеющимся взглядом.
Они наивно продолжали воображать, что никто не замечает их взаимной любви, которая так и сквозила в каждом их жесте, в каждом слове и взгляде.
Погода штилевала.
Ветер совершенно стих, и море, желтое у берегов и синее дальше, чуть колыхалось, нежась и переливаясь под горячими лучами южного солнца.
Несколько чаек и альбатросов подлетели было к кораблю, но, испуганные шумом крыльев, быстро рассыпались в разные стороны, оглашая воздух резким криком.
Теперь Бромберг уже не спускался на ночь вниз.
Время было разбито на вахты, и воздушный корабль плыл по воздуху безостановочно, пользуясь румбом.
Следующий день был однообразен.
Берега совершенно исчезли из виду, и бесконечная водная гладь, хотя и блестящая, порядочно-таки надоедала.
Но прошли еще сутки, и впереди показались острова, а за ними и высокие, скалистые берега Кореи.
Погода стояла ясная, и многочисленные косатки весело играли в воде, то показывая солнцу свои скользкие черные хребты, то снова погружаясь в голубую бездну.
Сначала пролетели над островом Даниель, потом, часа через два, достигли берегов Кореи, миновали город Цзынампо и понеслись уже над твердой землей.
Теперь под их ногами мелькала вся покрытая горами Корея.
Вьючные тропы там и сям извивались между горами, по ним тянулись корейцы в белых куртках и таких же широких шароварах, со странными, похожими на детские цилиндры, шляпами, прикрепленными за подбородок белыми лентами.
Изредка, лаская взоры свежей краской, зеленели пашни и рисовые поля.
Но большинство гор было покрыто лесом, тем диким корейским лесом, в котором скрывается так много тигров, барсов и других хищников.
– И представьте себе, – рассказывал Верлов, – корейцы почти не стреляют диких зверей. Но зато они ловят их в западни и ямы. Этим-то и объясняется, что в Корее ловят зверя, да и птицу в тенета почти всегда живьем. Трусливые по натуре, корейцы редко отваживаются на ружейную охоту, при которой нужны храбрость и меткий глаз.
– Какая же дичь наиболее ценная?
– Конечно, тигр. Поймать тигра для корейца – целое состояние! Шкуру он продаст рублей за 100–150 в русском городе, а мясо, желчь, печень и сердце – в китайские войска.
– Зачем им эта дрянь? – спросил удивленно Суравин.
– Они считают, что если солдат поест тигрового мяса, то сам станет храбрым, как тигр. Поэтому мясо делится между солдатами, а печень и сердце – между офицерами. Желчь же идет в медицину.
Суравин и Вера весело расхохотались.
– А сегодня мы все-таки спустимся на ночь! – крикнул со своего места Бромберг. – Надо будет осмотреть корабль после двухсуточного непрерывного полета.
– А когда вы будете пробовать подводную часть? – поинтересовался Верлов.
– Думаю, в конце путешествия. Я вообще избегаю для опытов заселенных берегов, а в открытом море побаиваюсь, – ответил инженер.
В это время к ним подошла Нянь-Си.
– Если господин спустится около моря, близко от города, я схожу в город, – попросила она.
– Зачем тебе? – удивился Верлов.
– Надо, – неопределенно ответила Нянь-Си.
И вероятно, не желая, чтобы ее расспрашивали дальше, поспешно убежала в каюту.
XIV
Рано утром снова двинулись в путь, заночевав в глухом ущелье, на берегу быстрого ручья, в котором предприимчивый Чи-Най-Чанг перед рассветом наловил изрядное количество форели.
Снова понеслись над корейскими сопками, снова замелькали рисовые поля. И когда под вечер вдали показался город Гензан, Бромберг умерил ход.
Он готовил сюрприз маленькой Нянь-Си.
Зная прекрасно, что в китайских городах жизнь замирает с наступлением темноты, он спустился на одну из лесных полян, верстах в двух от города, еще засветло, чтобы маленькая китаянка успела предпринять экскурсию засветло.
За нее он нисколько не боялся, во-первых, потому, что Чи-Най-Чанг тоже захотел пройти в город, а во-вторых, потому, что появление китайца и китаянки не могло возбудить никаких подозрений в Корее.
Лишь только корабль коснулся земли, Нянь-Си,
