вы смотрите. Это может быть и просто налоговая отчетность.
Натаниэль взглянул на расчеты, которые были очень даже «научными», и потер затылок.
– М-м-м… Я только что отправил все модели на испытания в аэродинамической трубе. Может, чертежи?
– Как насчет этого?
Бетти вытащила из коробки на краю стола перфокарту.
– Не надо… – Натаниэль забрал у нее карту. – Они лежат в определенном порядке.
При виде карты глаза репортера округлились. Он словно не слышал Натаниэля.
– О-о-о! Прекрасно. Это будет получше модели, которую может слепить любой ребенок. Программирование на компьютере! Это и есть Наука с заглавной буквы!
Джерри навел на нас фотоаппарат.
– Нейт, покажите ее жене. Как будто вы ей что-то объясняете.
Натаниэль бросил на меня быстрый взгляд, приподняв брови, как будто он пытался понять, всерьез ли говорит фотограф. Что ж, это не хуже попытки припудрить носик на борту Т-38.
Я наклонилась поближе к мужу, чувствуя, как к горлу подступает смех.
– Да, милый. Давай, расскажи, что это за важная программистская штучка.
Я захлопала ресницами.
Натаниэль расхохотался, держа в руке перфокарту, как будто она что-то значила сама по себе. Это была крошечная деталь огромной программы, которая была столь же важна, как отдельный болтик. Космическое судно может без последнего развалиться, но он совсем не был определяющей частью.
Фотоаппарат зажужжал, мелькнула вспышка. Фотограф снял меня с беспечной и естественной улыбкой на лице. Этот снимок они впоследствии и станут использовать с припиской: «Радость космических полетов».
Но мы с Натаниэлем смеялись над абсолютной ненаучностью происходящего, в то время как мои коллеги в аудитории занимались настоящей наукой. Если им нужно было что-то более «научное», им стоило бы фотографировать людей в той аудитории. Но вместо этого они выбрали меня и превратили в столь же бесполезную вещь, как отдельная перфокарта.
* * *
Вот что нужно сказать о ношении скафандра на Земле: он рассчитан на меньшую гравитацию. Даже когда ты находишься в бассейне при лаборатории при нулевой плавучести[23] – гравитация неумолима. Да, она не особо действовала на сам скафандр, но внутри него я крутилась каждый раз, меняя положение. Будучи женщиной, я обладала не такой крупной комплекцией, как мужчины, на которых эти скафандры были рассчитаны, так что мне приходилось носить на бедрах специальные вставки, чтобы мои части тела не ходили ходуном внутри. Благодаря этому окружавшая меня воздушная полость распределялась равномерно, что позволяло перемещаться из горизонтального положения в вертикальное во время тренировки в бассейне, не борясь с гравитацией. Без этих вставок воздушный пузырь превращался в подобие огромного надувного мяча, привязанного к моему животу, который так и норовил развернуться в сторону поверхности. Из-за этого повернуться в любом другом направлении было проблематично.
По правде говоря, в космосе проблемы воздушного пузыря в скафандре не будет, но в лаборатории нулевой плавучести люди решали за тебя, способен ли ты на выход в открытый космос. Так что ни я, ни другие женщины не могли ни на что пожаловаться. Нет, сэр. Все просто великолепно, и мы просто счастливы плавать в этом бассейне.
Я боком висела в воде, и оболочка из стеклопластика впивалась мне в подмышку. Шея горела, потому что мне приходилось держать голову на весу внутри шлема. Пальцы ныли: я должна была сгибать жесткие перчатки и цепляться за край солнечной панели, «ремонт» которой мы осуществляли. Когда в скафандре давление повышалось на 0,34 бара по сравнению с атмосферным, любое движение ощущалось так, словно ты пытаешься преодолеть сверхмощный поток. В космосе ощущения были несколько иными, но такая тренировка давала представление о том, как это утомительно. Сгиб на перчатке превратился в металлическую проволоку, врезавшуюся в костяшку: таким жестким он стал из-за давления. Но если бы меня спросили, как у меня дела, я бы отвечала очень, очень бодро.
На другом краю солнечной панели Рафаэль Авелино выругался по-португальски, когда его перчатки соскользнули с ключа. Вокруг нас в специальной капсуле плавали водолазы поддержки. Они не остановили ключ, и тот уплыл прочь. Их работа заключалась в обеспечении нашей безопасности, а наша – в том, чтобы научиться производить ремонтные работы в условиях отсутствия гравитации. Ключ был прикреплен к так называемой рабочей мини-станции на груди его скафандра, так что далеко он уплыть не мог, но чтобы подтянуть его обратно к себе, все равно требовались огромные усилия.
По каналу связи раздавалась ругань Рафаэля, и я не сдержала широкой улыбки.
– Кажется, я начинаю понимать, зачем Паркер учит португальский.
Леонард, плававший левее и чуть ниже меня, помог мне стабилизировать панель. Рафаэль вернул ключ на место.
– Нам всем не помешает научиться ругаться на разных языках. Я как раз освоил латынь и греческий, но этого как-то маловато.
– Серьезно? И как звучат латинские ругательства?
Рафаэль снова пристроил гаечный ключ и поместил ноги в ножные захваты, предусмотренные в механическом рецепторе ШУД на макете корпуса нашего корабля. Как расшифровывается ШУД? Понятия не имею. В какой-то момент сокращения просто начинают жить своей жизнью. ШУД – это… Штатная Ультраважная Деталь[24].
Один из многочисленных плюсов строительства кораблей в космосе заключался в том, что нам не нужно было думать об аэродинамике. Поверхность корабля усеивали ШУДы и поручни. Ключ снова соскользнул с гайки, но на этот раз Рафаэль не выпустил его из рук.
– Мне бы сейчас пригодилось что-нибудь новенькое.
Леонард заколебался, а потом хохотнул.
– Вообще… бо́льшую часть из них не стоит произносить в смешанной компании.
– Пожалуйста… – Я прижалась к ножному ограничителю. Рафаэлю, наконец, удалось совладать с ключом. – Давай уже свою сраную латынь.
Оба мужчины тут же разразились смехом, хотя у меня лицо вспыхнуло от сказанного. Повезло, что под шлемом его не очень хорошо видно. Даже в шутку я редко использовала ругательства.
И тут, как и следовало ожидать, в наушниках раздался голос Джейсона Цао, нашего нынешнего босса по симуляциям.
– Следим за языком.
– Vae me, puto, concacavi me[25], – с огромной торжественностью произнес Леонард.
Рафаэль вздернул голову.
– Ха. Похоже на португальский, так что я даже все понял. Почти все.
– Господа. Дама, – Цао порой напускал на себя удивительную для парня из Чикаго важность: – У нас гости, и они вас слушают.
Мы втроем обменялись взглядами, и Рафаэль закатил глаза.
– А они на каком языке говорят?
– На английском, – потом в наших наушниках раздался шум: кто-то говорил на фоне, но различить слова было невозможно. Потом послышался резкий и колкий ответ босса: – Нет. Поднять их раньше невозможно, это даже не обсу…
И тут связь пропала.
Что это было? Через толщу воды сложно было понять, что думают парни, так что я просто стояла на ножном ограничителе и держалась за панель. Цао никогда не оставлял микрофон включенным без необходимости, так что невольно возникал вопрос, что же это за гости, которые так сильно его отвлекли. Не
