Читаем без скачивания Метка Каина - Том Нокс

Эми наклонилась немного ближе к нему.

— «Чтобы узнать правду». Но почему она так сказала?

— Не знаю. Полагаю, я прежде никогда по-настоящему об этом не думал. Никогда не хотел об этом задумываться.

Дэвид вздохнул, покачал головой и, сделав глоток кофе, уставился на реку, на древний мост. Он гадал, станет ли Мигель их преследовать; ему также хотелось бы понять, как Волк узнал, что они находятся в пещере ведьм. И при этом он ощущал, что террорист может отыскать их везде, где бы они ни спрятались, куда бы ни убежали.

Но гадать было ни к чему. С холодным потрясением Дэвид вдруг осознал, что Мигель смотрит на них прямо сейчас. С моста.

Средневековые парапеты моста были изукрашены граффити ЭТА. Грубо намалеванные слова гласили: Viva Otsoko! А рядом со словом Otsoko была нанесена по трафарету огромная и весьма выразительная черная волчья голова.

Волк.

Так значит, он был здесь, он наблюдал, он всегда наблюдал. Он следил за тем, как они доедали свои круассаны с вишневым джемом и абрикосовым конфитюром.

Дэвид постарался смыть горький привкус воспоминания глотком кофе с молоком. Он решительно отвел взгляд от моста и тревожащих граффити, посмотрел через реку, на серые крыши мансард Мюлона. Там, за стремительно бегущей горной речкой, он видел церковный шпиль, ряд припаркованных «Рено» и «Ситроенов» и хорошенькую женщину лет тридцати, выходившую из булочной; из ее сумки торчало несколько багетов. В витрине булочной были выставлены басконские пироги, большие жирные пирожные со взбитыми сливками и сахаром, сверкающим, как снег, на нежном оранжевом бисквите, с прослойкой из вишневого джема.

Дэвид следил взглядом за светловолосой женщиной, так похожей на его мать.

И тут, наконец, старая глубокая рана открылась, показав, что скрывали годы забвения и бесконечных умалчиваний. Пирожное разломилось надвое, показав красный вишневый джем.

В мозгу у Дэвида вспыхнула сцена: подруга его матери, миссис Андерсон, входит в его спальню, пряча покрасневшие от слез глаза, чтобы сообщить… и то, как она запиналась, потом зарыдала, потом просила прощения. А потом наконец рассказала о том, что случилось с его мамой и папой. Автомобильная авария во Франции.

В то время Дэвид уже устал оттого, что его постоянно поучают. Ему было только пятнадцать лет, он был мальчиком, но страстно желал стать настоящим мужчиной. Он отказался плакать в присутствии миссис Андерсон, но когда она осторожно прикрыла за собой дверь, вот тогда он взвыл. И в это мгновение что-то высвободилось у него внутри, что-то щелкнуло, что-то навеки сломалось в серебряном ожерелье жизни, и он уткнулся в подушки, пытаясь спрятать от мира пылающее мальчишеское лицо, и плакал, плакал в одиночестве, пытаясь справиться с всепоглощающей болью, пытаясь заглушить звуки своих постыдных, слабых рыданий.

И с тех пор он никогда не приезжал сюда, никогда не посещал Францию, никогда не пожелал узнать, что произошло, как именно они разбились, как его мама и папа погибли, погибли вместе. Вместо того Дэвид собрал все свои чувства, воспоминания, мрачные мысли и рассуждения и запер их в черном железном ящике в соляной шахте своей души, как некое сокровище, скрытое ради сохранности в момент вторжения нацистов; а потом ему пришлось работать, и учиться, и держаться на плаву, несмотря ни на что, и защищаться… но теперь он был здесь, в Гаскони. Рядом с Наварреном. Рядом с Наварреном.

— Эй, что с тобой?

Улыбка Эми была полна сочувствия, и тревоги, и почему-то любви. А может, ничего такого в ней и не было. Может, он просто ошибался?

— Все в порядке, — в горле у него слегка пересохло. — Просто… я только что… Я кое-что понял. И это все время было у меня перед глазами.

— Что?

Онемев от изумления, Дэвид сунул руку в карман куртки, достал карту. Эми наблюдала за тем, как он расстелил ее на столе, эту мягкую, потрепанную карту с маленькими синими звездочками.

Мартинес уже всматривался в крошечные пометки, в городки, помеченные синими звездами. Карта внезапно обрела некую ужасающую значимость; молодой человек сглотнул, пытаясь избавиться от комка в горле.

— Смотри. Сюда. Видишь, как нарисованы эти звездочки, как тщательно? Я теперь узнал стиль.

— Прости?..

— Это рука моего отца! Должно быть, карта принадлежала ему. И именно он поставил отметки… Вот это место. — Дэвид показал на города, отмеченные на французской части карты; Эми даже привстала со стула и пристально всмотрелась.

— Навар… рен, — прочитала она. — Недалеко отсюда… и он помечен, значит, там тоже есть церковь. Ладно…

— Но рядом с ним, вот… — палец Дэвида чуть передвинулся и показал на крохотный городок рядом с Наварреном.

Эми посмотрела на него.

— Гюрс? Да, рядом…

Дэвид кивнул. Во рту у него стало сухо, как в пустыне.

— Гюрс.

— И это значит?..

— Я уже слышал это название. Давным-давно. Помню, миссис Андерсон шепотом произносила это слово. Знаешь, так говорят взрослые, когда что-то обсуждают и не хотят, чтобы дети их услышали.

— Значит, Гюрс…

— Думаю, это то место, где разбились мои родители. А эта карта, должно быть, находилась у отца, когда все это случилось. Когда моих родителей убили… Они следовали по этой карте.

13

Сидя в своем кабинете, окно которого выходило на маленькую лужайку перед его скромным домом в северном пригороде Лондона, Куинн пытался работать. Но его четырехлетний сын Коннор то и дело врывался в кабинет — то для того, чтобы показать отцу паука, то чтобы спросить, что любят есть овцы, то вдруг решал, что ему просто необходимо прямо сейчас посмотреть мультфильм «Паровозик Томас и его друзья»…

Отец не находил в себе сил сопротивляться требованиям сына; Саймон понимал, что он слишком снисходительный родитель, но, возможно, дело было в том, что он обзавелся сыном довольно поздно — в тридцать шесть лет. Но скорее он потворствовал всем прихотям Коннора просто потому, что слишком любил мальчика, его пытливые светло-голубые глаза, то, как упорно пацан сражался с непослушным мячом, когда они играли в футбол. Коннор был олицетворением бешеной энергии детства. И он постоянно смешил родителей.

Но Саймон просто обязан был закончить работу. Две его первые статьи в «Телеграф» — о весьма странных и притом явно связанных между собой убийствах — вызвали достаточный интерес, чтобы редактор потребовал продолжения. Еще и еще. В результате журналисту пришлось всю неделю заниматься кое-какими исследованиями.

Наконец, умиротворив Коннора с помощью натурального малинового сока, извлеченного из холодильника, Саймон вернулся в кабинет, решительно захлопнул дверь и предоставил паровозику Томасу самостоятельно развлекать своего сына. Снова усевшись перед компьютером, журналист еще раз бросил взгляд в окно, на бесконечный пригород, на какую-то полную домохозяйку, развешивавшую постиранное белье…

А потом окунулся в Интернет.

Синдактилия.

Проблема оказалась в том, что узнавать-то особо было и нечего. Получасовые поиски сообщили Дэвиду только то, что уже рассказала супруга доктора: эта деформация была в общем обычной. Она связана с некоторыми генетическими синдромами, проявлявшимися в определенном наборе болезней, обусловленных особыми нарушениями на уровне хромосомного набора. Синдромы носили весьма звучные имена: синдром Аарскога, синдром Смита — Лемли — Опица, синдром Корнели де Ланж…

Саймон моргнул, всматриваясь в светлый экран компьютера. Он дважды прочитал все имена. Потом взял авторучку и выписал их в блокнот.

Что-то щелкнуло у него в голове. Многие из имен были французскими: синдром Барде — Бидля, синдром Апе…

Французские имена?

Еще двадцать минут поиска в Интернете объяснили Саймону, почему это так. Многие из перечисленных синдромов были напрямую связаны с близкородственными браками, или, как причудливо обозначил это явление один из сайтов, с «единокровным спариванием». И такие близкородственные браки были обычным делом в изолированных горных поселениях.

Таких, как поселения в долинах Альп и Пиренеев.

Именно потому столь много французских докторов первыми заметили такое нарушение и дали им собственные названия. Все эти синдромы частенько встречались в горных французских деревеньках.

Саймон смотрел и смотрел на пульсирующие на экране слова. Пиренеи. Юг Франции. Пиренеи. Французская Страна Басков. Снова взяв авторучку, журналист бесцельно, не зная причины, записал слово «Пиренеи» в своем блокноте. Потом уставился на страничку блокнота. Он слышал, как где-то в глубине дома радостно смеется его сын, но воспринимал все отстраненно… Куинн был сосредоточен до предела. Мысль работала стремительно.