Ольги, то есть, может, и отца тоже — но косвенно, как они стали переглядываться, а со второй фразы потеряли ко мне всякий интерес. Лысый просто встал и ушел, рыжий переместился на подоконник и принялся насвистывать, глядя в окно, а усатый начал перебирать какие-то бумаги. На четвертой фразе меня перебили и высказались в том смысле, что им виднее — где убийство, а где самоубийство. Я начал горячиться и пролепетал что-то насчет того, что хочу подать заявление.
— Знаете, молодой человек, — сказал усатый, — мы ведь не от всех такие заявления принимаем. Вы этой Ольге кем приходитесь?
Я растерялся. Меня смутил не сам вопрос, а откровенно ехидная интонация. Я вдруг понял то, чего не понимал раньше. Расследуя убийство отца, они копали со всех сторон и, конечно, докопались до нашего, так сказать, «любовного треугольника». Они знали не только о романе Ольги с отцом, но и о том, что я без конца пропадал у нее в доме. Нетрудно было догадаться, как я выглядел в их глазах. Влюбленный сопляк, ушибленный неудачным соперничеством с собственным отцом… Ясно, что этот сопляк никак не может успокоиться — все ему что-то эдакое мерещится. А может, ему просто обидно, что его пассия покончила с собой из-за его папаши — потому он и плетет невесть что об отравителях и злодеях. Мне стало до того обидно, что я чуть не заплакал. Вот тут-то оно и есть, самое противное… Чего уж там, напишу честно, все как было. Я, конечно, не заплакал, но слезы у меня на глазах все-таки выступили — от злости. Я изо всех сил сжал кулаки, так что ногти впились в ладони. Только рыдать при них не хватало!.. Уж не знаю, как все это выглядело — наверно, довольно жалко… Усатый, конечно, все заметил. Я бы ничуть не удивился, если бы он отправил меня домой, сказав, что у него есть другие дела, кроме как утешать маленьких мальчиков. Но он сказал совсем другое совершенно для меня неожиданное.
— Слушай, — обратился он к рыжему, — а не направить ли нам молодого человека к Мышкину? Он у нас большой любитель всех понимать…
Чем-то эта идея их очень развеселила. Мышкина я помнил. В тот момент мне было совершенно все равно: Мышкин — не Мышкин…
— К Мышкину, к Мышкину! — с удовольствием подхватил рыжий. — Давай, звони!
Усатый нажал три кнопки и сказал в трубку:
— Привет, инспектор! Вы сейчас не заняты?
Рыжий отчего-то снова хмыкнул.
— Тут у нас молодой человек… э… э… — усатый помялся, — с проблемами… Мы ему помочь не можем. Может, вы попробуете? Что? Ага… Ну спасибо!
Я встал, стараясь на них не смотреть.
— Пошли, — сказал рыжий. — Я провожу.
Мы прошли метров десять гуськом по длинному коридору, потом рыжий остановился и постучал в какую-то дверь.
— Войдите, — сказал знакомый голос.
Рыжий приоткрыл дверь, сделал приветственный жест рукой и в ту же минуту испарился, а я вошел.
К этому времени у меня пропало всякое желание разговаривать. Я клял себя на чем свет стоит, что ввязался в это дело. Больше всего мне хотелось повернуться на сто восемьдесят градусов и сбежать, и я бы, скорее всего, так и сделал, если бы не понимал, что это совсем уж глупо и по-детски. Внутренне я свернулся, как еж, и выставил наружу все колючки.
— Добрый день, Володя, — сказал Мышкин и протянул мне руку. Можно было подумать, что он ждал именно меня, а между тем он ведь понятия не имел, о каком «молодом человеке» идет речь. И вообще, он вел себя так, словно мы с ним тысячу лет знакомы и мой к нему визит — вполне в порядке вещей. На меня это подействовало благотворно — особенно, конечно, на фоне насмешливой отчужденности моих предыдущих собеседников. «Вот так и работают добрый и злой следователи — типичный случай!» — подумал я, но все равно расслабился. На самом-то деле я понимал, что вряд ли Мышкин работает с кем-нибудь из них в паре. Уж очень было непохоже. И потом, эти их смешки, когда о нем заговорили… В общем, на этот раз он понравился мне гораздо больше, и выяснилось, что мне совершенно наплевать на то, что у него немужская рука.
— У меня есть сухари с орехами, — сообщил он. — Хотите чаю?
Я молча кивнул. Он вскрыл пачку сухарей, заварил чай, достал чашки и ложки — все это спокойно, не торопясь, явно давая мне время собраться с мыслями. События развивались совсем не в том ритме, что в кабинете усатого. У меня было такое ощущение, будто я пересел из самолета в телегу. Девятнадцатым веком потянуло. Мне показалось, я догадываюсь, откуда взялось слово «инспектор». Только на середине первой чашки, решив по каким-то одному ему ведомым признакам, что я уже в порядке, он спросил:
— Вы хотели что-то рассказать, Володя? Я правильно понял?
— Да, — подтвердил я. — Только учтите сразу: это не про отца. То есть, я думаю, тут все как-то связано, но это потом… А пока… Вы знаете, что его… — я на секунду запнулся, а потом заставил себя выговорить, не опуская глаз, спокойно и четко, — его любовница на днях покончила с собой?
— Знаю, — кивнул Мышкин, внимательно гладя на меня.
— Ну так вот, — продолжал я. — Она не кончала с собой. По крайней мере, я так считаю. То есть у меня есть основания… Я хочу сказать… Я думаю, ее убили.
— Постойте, Володя, — перебил Мышкин. — Вы хотите сказать, что она не могла этого сделать? Не суицидальный тип?
— Да нет! — с досадой воскликнул я. — Или, может быть, да!.. Может, и не суицидальный — не знаю. Она вообще-то очень переживала… Но не в том дело!
— Так что же?
— Сейчас… — я попытался сосредоточиться и изложить свои соображения как можно более связно. В сущности, у меня не было никаких доказательств. Странно, кстати, что это дошло до меня только в процессе рассказа. И тем не менее я был совершенно уверен в своей правоте. Совсем не то настроение было у нее накануне. Не травиться она собиралась, а разоблачать преступника. Я сознавал, что Мышкину моя аргументация может показаться неубедительной. Если бы я хотя бы мог воспроизвести ее интонации! Но видно, не зря он у них проходил по разряду «понимателей». Он мне поверил — это я почувствовал сразу. Чем дальше я рассказывал, тем мрачнее и сосредоточеннее он становился. Пропорционально возрастало и мое к нему доверие. Возрастать-то оно возрастало, но до ста процентов все-таки
