Иной раз наш маленький поезд шел по высокой песчаной насыпи над необъятными печальными болотами с кривыми осинками на рыжеющих осокой кочках, а потом вновь нырял в зеленый лесной сумрак.
Ельники сменялись звенящими сосновыми борами, потом красные стволы корабельных сосен вдруг вытесняли радостно белеющие березовые рощи.
Иной раз паровоз вдруг тормозил на широкой поляне, и машинист с помощником, весело матерясь, забрасывали сверху на котел дрова из сохнущих возле самых путей поленниц, сложенных в виде высокого, крытого берестой стога.
А один раз поезд остановился на деревянном мостике через узенькую лесную речку, и машинист, спустив в ее медленные, черные от торфа воды брезентовый шланг, заполнил доверху водяные танки.
К ночи, когда за оконным стеклом заметались в лесном мраке грозно ухающие филины, ловящие убегающих из-под паровозных колес мышей, и в вагоне затеплилась свечка в слюдяном фонаре (она горела и раньше, просто за светом зари была не видна), мы вдруг вырвались из дремучего леса и остановились среди путей небольшой станции, на деревянном одноэтажном вокзале которой в уютном свете керосиновых фонарей была видна надпись: Сонково, В.-Р. Ж.Д.
Ого, куда меня занесло! Это ведь магистральная ветка, идущая на Рыбинск и Иваново с московского Савеловского вокзала, через Калязин и Углич! В мое время никакой узкоколейки между Бологим и Сонковым и в помине не было…
— Так чо, Ваше Превосходительство, так ведь ея и таперича, как раньше не бывало, так и по сю пору в помине нет, как нет! — отрапортовал мне бравый ДНС[53] в непременной красноверхой фуражке.
— Так как же мы тогда сюда проехали? — улыбнулся я.
— Не могу знать-с… а только наши паровозники с УЖД где хош проедут! — подмигнул ДНС.
— Без рельсов, что ли? — подколол я.
— А на чо им те рельсы? — делано удивился ДНС. -Коли рельсов будет недостача, так они вместо шпал дрова уложат, а рельсы будут снимать позади поезда, и перед паровозом вновь укладывать…
Эх, силен русский человек! И не англиканскому плоскому уму его понять… вот нарисовано на ландскарте, что нет никакой узкоколейки между Бологим и Сонковым (а соединительную ветку широкой колеи нынче только еще проектируют), значит, ее и нет. И ведь действительно, что нет…
А ведь мы — проехали. И в космос мы опять первыми полетим! И на Марсе будут яблони цвести. Причем исключительно антоновские…
Пожав мозолистую руку смущенным паровозникам («Да чо! Да мы-то чо, да ничо… Чо там, подумашь, эка невидаль!»), я в сопровождении ДНС направился к тупику, где уже шипел парами ожидающий меня почтовый паровоз с двумя (опять двумя!) прицепленными к нему вагонами.
Да! These stupid Russian pigs, which are unable to properly arrange transport by rail,[54] минута в минуту четко организовали мне пересадку с узкоколейки на литерный поезд широкой колеи… Умеют же наши работать, что и говорить. Когда захотят…
Никогда в жизни своей я не ездил в салон-вагоне… Вот ведь, однако, довелось!
Заботливо поддерживаемый под локоток проводником, я поднялся, придерживаясь натертых ароматным воском дубовых поручней, на широкую площадку четырехосного пульмана.
За широким коридором следовал вход в кабинет, оснащенный широким двухтумбовым столом и солидной министерской мебелью. На окнах парчовые шторы. Оконная рама, подоконник, стол, двери — отделаны деревом ценных пород. На полу мягчайший персидский ковер. К кабинету примыкала спальня с огромной кроватью. Ого! На такой кровати в одиночку спать просто опасно, потеряешься…
За главным купе располагался еще один коридор, с купе поменьше — для референтов, охраны и прочих чиновных холуев. А это что?
— Ванна-с! — объяснил проводник. — Изволите, с дороги-то? Освежиться? Сей же миг организуем-с. Вот, крантики с горячей да с холодной водой, вот халатик-с, махровый, а это вежетель-с и мыло жидкое, ароматное, из Стальграда!
— Принять ванну? Непременно, но чуть позже!
Завершал анфиладу просторный салон, с длинным столом для совещаний. Задняя стена вагона была оформлена в виде застекленного панорамного окна.
Эх! Вы просто не представляете себе, господа, как приятно, приняв освежающую ванну, вкушать нежнейших рябчиков, заедая их ананасами в розовом шампанском, в этом неслышно шелестящем по рельсам роскошестве. А потом лечь на шелковые простыни гигантской кровати и забыться спокойным сном.
— … С добрым вас утром, ясновельможны пан! — осторожно постучал в распахивающуюся в коридор дверь купе проводник салон-вагона с удивительно роскошными шляхетскими усами. — Так что прибываем…
— На Савеловский? — по привычке уточнил я. А куда еще…
— Нияк нет, на Императорский!
— Вот как? Это где же в Москве такой вокзал?
— Так все там же, на вулице Колончьовска, будинок дъесять…
Действительно! Именно там, возле платформы Каланчовская, в александровские времена был выстроен краснокирпичный, в виде старорусского терема, павильон для прибытия царских поездов… А я-то и забыл!
Потому как в мое время Особо Важные Персоны, они же слуги народные, приезжали с курортов на Правительственный, или «Брежневский», вокзал, который укромно схоронился за высоченным бетонным забором среди запасных путей возле платформы Ржевская… В 1974 году вроде его построили? Да, именно тогда, и даже его адрес, оказывается, я еще помню: Пантелеевская улица, дом тридцать…
А в Императорском павильоне при мне размещался Райисполком Железнодорожного района города Москвы. А потом, после исторического материализма — страховая компания, дочка ОАО «РЖД». Господи, сколько же ненужного мусора в моей голове застряло…
Ничего! В наше, нынешнее время Власть Русская не будет прятаться от Русского Народа!
Скрипнув тормозами, вагон остановился так, что алая ковровая дорожка оказалась прямо под ступеньками… духовой оркестр грянул Конногвардейский «Встречный марш»… шутка.
Вместо духового оркестра на перроне меня встречал невыспавшийся, с помятой физиономией внучек… Никак бухали всю ночь, купчина? А нет, прошу прощения, уже и не купчина вовсе — Димка одет в полевой мундир неизвестной армии (наверняка собственного изобретения). Но зато этот непонятный мундир украшают погоны подпоручика, а над левым карманом висит красный крестик. Уж не «Владимир» ли четвертой степени?
— А-а-а, рас-с-с-сукин сын! — во весь голос от избытка, от переполнявших меня кипящих в крови молодых сил весело проорал я. — Все пьянствуешь, каналья? А мне, старичку, между Питером и Москвой, как Женьке, значит, приходится мотаться?
— Какой Женьке? — видно, действительно спросонья не сообразил внучек.
— Не какой, а какому. Женьке Лукашину, который из «Иронии судьбы»!
— Ну ты, деда, и вспомнил… Еще «Волгу-Волгу» давай процитируй! — И в щеку мне ткнулись его холодные, сухие губы. — Рад тебя видеть!
— И я рад! А вы, я вижу, уже и повоевать успели? И даже удачно? — я указал глазами на крестик.
Димка поморщился, словно от зубной боли.
— Да, бля, повоевали… Пятьсот человек уложили по глупости… А если бы я не вмешался — потеряли бы еще тысячи полторы… Зато пленных взяли потом несколько тысяч да орудий чуть ли не полсотни. Вот за это мне вторая звезда на погон скатилась да «Владимира» четвертой степени дали! — выдал внучок и после небольшой паузы добавил, горько скривив губы: — В нашей жизни всегда есть место подвигу… Главное — надо быть от этого места подальше!
— Ну, да… — кивнул я. — Мы же не смертники, мы просто работаем… Честно исполняем свой солдатский долг. Я ведь сто раз тебе, Димка, говорил: подвиг — это такое сверхусилие одного храброго, честного, порядочного человека, чтобы скомпенсировать тупость, лень, трусость или прямую подлость других.
— Ладно, потом за рюмкой все подробно расскажу, — совсем расстроился Димка. — А как у тебя дела? Что за панику ты устроил — меня аж с фронта сорвали, велели срочно в Москву возвращаться…
— Да как обычно, все хреново… Созывай оперативку!
— С Высочайшим присутствием? — пошутил внук.
— Непременно! Желаю наискорейше, всеподданейше припасть к стопам Его Императорского Величества и облобызать оные. Причем аж два раза!
— …Таким образом, мои юные друзья, можно считать достоверно установленным, что Фигурант не является руководителем какого-либо внутриполитического заговора, в связи с отсутствием в России такового… Посему, граждане, принимаю командирское решение — надо его исполнить! Есть у меня некоторые схемы. Прорабатывал я их раньше — так, для тренировки ума… Вот, например, ребятки, можно его…
И ВОТ ТУТ… Вот тут меня торкнуло… Нет, не так… ТОРКНУЛО!!!
Из, казалось бы, глубоко подавленных моей матрицированной личностью глубин психики реципиента вдруг вплыло, заполонило меня и вспыхнуло огненным шаром в груди, в моей груди… ЭТО… Нельзя! ЭТО… Грех… То есть не то чтобы никого убивать совсем нельзя… то есть, конечно, нельзя! Совсем. Потому как — заповедь «Не убий!». Но… в бою или, pardonnez-moi, на дуэли… сие, конечно, тоже великий грех, но грех простительный… Можно потом отмолить. Ну, епитимья там…
