— Не, я не икаю, — пробормотала Варя, не отнимая рук от лица, — это я так плачу...
Глеб не предполагал, что все закончится так скверно.
Директор назвал их лицемерами, выставил за дверь и сказал, что снова будет говорить с ними на перемене.
Глеб и Варя вышли из кабинета как палками побитые.
Нечего сказать, хорошенькую кашу заварили!
На уроке Глеб ничего не слушал.
Сидел и уныло смотрел в окно.
За окном светило зимнее солнце. На крыше сарая, оставляя на снегу цепочку следов, прыгала сорока. Прыгнет, клюнет что-то невидимое своим острым клювом и снова прыгнет— прыг-прыг, прыг-прыг...
На душе у Глеба было тяжело.
«Ну и пусть, — безрадостно думал он. — Ну и пусть...»
На перемену Глеб не пошел.
Сидел, как и прежде, не отрывая глаз от окна, и ждал каждую минуту беды.
И все случилось точно так, как Глеб предполагал.
Дверь класса распахнулась, и дежурный по школе отчетливо и как-то зловеще сказал:
— Глеб Бабкин, тебя вызывает директор!
Глава восемнадцатая
В кабинете директора полно людей.
Тут и учителя, и секретарь комсомольской организации Толя Шустиков, и старшая пионервожатая Света Молчанова, и даже школьный плотник дядя Саша.
Все шумят, суетятся и совсем не слушают друг друга.
Глеб сразу понял, что никакой «бани с паром» тут не будет.
И в самом деле, чего бояться? Он не сделал ничего плохого. Он не виноват, что Варе вздумалось вдруг икать и всхлипывать в кабинете директора.
Он хотел помочь строителям, а его ни с того ни с сего назвали лицемером и прогнали из кабинета.
Разве это справедливо?
Глеб стоял посреди кабинета и никак не мог понять, что же тут происходит и зачем его сюда позвали.
Директор тоже казался каким-то странным. Вместо черного шевиотового костюма на нем были простые матерчатые брюки, свитер, а на ногах рыжие собачьи унты.
На Крайний Север собрался, что ли?
И вдруг в Глебовой голове, как молния, сверкнула мысль: это же они на стройку собрались.
Ну конечно, какое может быть сомнение!
Да, все было точно так, как подумал Глеб. Они пойдут на стройку.
Тут Глебу и Варе просто-таки повезло.
Выпроводив Глеба и Варю за дверь, директор начал звонить на стройку Луке.
Ни Луки, ни Георгия Лукича директор, конечно, не нашел.
В «конторе» была только Варина мать. Она рассказала Юрию Ивановичу про ЧП и попросила его не особенно наказывать Глеба и Варю.
Зачем наказывать? Если бы они и в самом деле были лицемеры, тогда дело другое...
Радовался Глеб и по другой причине.
Несколько минут назад Глеб Бабкин был никто. Просто Глеб Бабкин, и все. А сейчас нет. Сейчас Глеб стал самым настоящим проводником.
Ну да, Юрий Иванович так ему и сказал:
— Глеб Бабкин, ты поведешь всех на стройку. Надеюсь, ты хорошо знаешь дорогу?
Хо-хо, и еще как знает!
Лучше Глеба тут никто ничего не знает.
Глебу хотелось повести школьников сразу во все места.
Сначала они пойдут к красным вагонам, потом к тоннелю, потом туда, где строится высокий-превысокий железнодорожный мост.
Можно будет залезть на самую верхотуру и посмотреть оттуда, что делается вокруг — и возле Трех Монахов, и возле нового паровозного депо, и даже в Ушканьей пади.
Но директору такой план не понравился.
Он сказал, что на мост они полезут как-нибудь потом, а сейчас надо торопиться в Ушканью падь.
Ну что ж, директор пожалуй, прав. Пока влезешь на мост, пока то да се...
Пускай уж как-нибудь потом. А сейчас надо бежать на помощь лесорубам.
От радости Глебу хотелось выскочить из кабинета на одной ножке или покатиться колесом, как акробат в Иркутском цирке. Но он не стал делать этого.
Раз ты проводник — значит, проводник!
Возле школы все разобрали лыжи и начали строиться в отряды. Сначала десятый класс, потом девятый, потом восьмой, потом седьмой, потом шестой класс — Глебов.
Но Глеб шел не со своим классом.
Проводник Глеб шел впереди всех. Впереди секретаря комсомольской организации Толи Шустикова, впереди старшей пионервожатой Светы Молчановой и даже впереди самого директора школы.
Многим было завидно, но никто Глебу не сказал ни одного слова.
Все прекрасно понимали, что это за фигура — проводник.
И только Варя чуть-чуть испортила Глебу отличное настроение. Варе, видите ли, не понравилось, что Глеб идет впереди всех и показывает всем дорогу. Отчаянная девчонка, никого не спросясь, оставила свое место, обогнала всех, кто шел впереди, и пошла махать по целине вдогонку Глебу.
Глеб услышал скрип лыж за спиной, обернулся и сердито крикнул:
— Назад! Куда лезешь!
Но Варя даже и не подумала выполнять приказание. Она догнала Глеба и пошла рядом — ухо в ухо.
— Ты, Глеб, чего кричишь? — хриплым шепотом спросила она. — Кричать не надо.
— А ты чего? — вскипел от злости Глеб. — Ты разве не понимаешь?..
— Я, Глеб, все понимаю. Я сама все устроила, а ты сам... Я сама в сто раз лучше дорогу знаю...
Ну что ты с ней сделаешь!
Глеб только плюнул в сторону и снова налег на палки.
Но Варя не отставала от Глеба ни на шаг. Глеб сделает шаг, и Варя сделает шаг.
Кто проводник, а кто просто так — не поймешь...
Солнце уже давно выкатилось из-за горы и теперь светило прямо в глаза. Яркое, чистое, искристое.
Лыжники въехали вслед за Глебом на косогор.
Задержались на секунду и, забыв о своем проводнике, понеслись вниз, к Ушканьей пади.
Варя, казалось, только этого и ждала. Толкнула шапку на затылок и пошла петлять меж кустов. Если б Варя не кувыркнулась на повороте, Глеб так бы ее и не догнал.
И это хорошо, что Варя пропахала носом сугроб.
Пока она подымалась, пока надевала отлетевшую прочь лыжу, Глеб уже стоял внизу, рядом с Юрием Ивановичем, и смотрел, как спускаются с горы остальные. А потом все снова построились и снова пошли гусем, класс за классом, по широкой Ушканьей пади.
Справа и слева уходили в вышину крутые, поросшие редким лесом холмы. Будто в трубе, гудел сквозной ветер, сыпал в лицо пригоршни мелкого, колючего снега.
Варя по-прежнему шла рядом с Глебом. Сквозь белые, запушенные инеем ресницы вызывающе поблескивали черные зрачки: «Вот я какая, видишь? А что!»
Но Глеб ничего ей больше не говорил. Раз не понимает, пусть идет. Не колотить же ее палкой...
Справа за холмом послышался гул моторов и тяжелый, шлепающий лязг бульдозеров. Остро запахло бензином и перегоревшим машинным маслом.
Через несколько минут показалась стрела путеукладчика, а затем все остальное: ползающие по глинистой насыпи бульдозеры, экскаватор и тарахтящая изо всех сил «Пеэска».
В стороне, за крутой грядой снега, дымил маневровый паровоз, который подвозил к путеукладчику рельсы.
В кабине путеукладчика было пусто. Видимо, машинист и его помощник ушли вместе со всеми расчищать путь маневровому паровозу.
Ну да, так и есть. Из траншеи, которая тянулась от путеукладчика к паровозу, то и дело вылетали огромные глыбы снега. Сталкивались друг с другом, рассыпались по сторонам, будто фонтаны. И тогда в воздухе вспыхивала и сразу же гасла разноцветная снежная радуга.
Они прошли еще немножко и увидели Георгия Лукича.
Георгий Лукич стоял на краю траншеи и махал им рукой.
— Папа-а!— закричала Варя. — Папа-а! Это мы сюда пришли! Мы все сюда пришли!
И тут школьники побежали к траншее.
В середине ее, будто в огромной шахтерской штольне, работали лесорубы. Тут были и Лука, и Сережа Ежиков, и Зинуля, и все остальные.
Лука работал без полушубка. Гимнастерка на его плечах взмокла и дымилась, как на печке.
Глебу стало очень жаль Луку. Этот сумасшедший ни капельки не бережет себя.
Разве ж можно вот так — раздетым!
Каждому классу дали свой отдельный участок — отсюда и досюда. Глебову классу достался трудный участок. Снегу на рельсах намело столько, что даже смотреть страшно.
Но Глеб твердо решил: пока не закончит, пока по рельсам не покатит паровоз, он отсюда ни за что не уйдет. Пускай остальные как хотят, а он не уйдет.
Глеб взял лопату, поддел глыбу ноздреватого, уже слежавшегося снега и швырнул в сторону.
Это только вначале может показаться, что снег бросать легко. Швырнешь пятнадцать — двадцать лопат, и уже у тебя все ломит, болит и противно ноет. И кажется, на лопате не снег, а комок тяжелой, мокрой земли, слитки железа.
А тут еще вдобавок Глебу попалась лопата с корявой, неудобной ручкой. Если бы порядочная лопата, было бы еще ничего. Не первый раз. Но этой просто-таки дурацкой лопатой Глеб сразу же натер на руках волдыри.
Сначала на пальцах выскочили красные пятачки, потом эти пятачки побелели, вздулись и лопнули.
Но все равно Глеб не подал вида, что ему больно. У Луки еще и не так болела рука и то молчал.
Глеб снял полушубок и снова начал швырять наверх комья снега.
Так его!
Так его!
Так его!
Прошел час, и директор крикнул, чтобы все вылезли из траншеи, отдохнули и погрелись возле костра.
