атаке с минимальными вариациями приводят также Юстин (II, 11, 12–18) и Плутарх (De Herod, malign. 32). К сожалению, Плутарх не называет своего источника, но, возможно, это был Эфор или Симонид. Ведь в том же самом трактате «О злокозненности Геродота» Плутарх трижды цитирует Симонида (Мог. 869с; 871b; 872 d — е) и два раза — Эфора (855e — f; 869а).
Если же говорить о правдоподобности сообщений поздних авторов относительно ночной атаки, то следует заметить: хотя для греков ночные бои были нехарактерны, однако при крайней степени опасности и в безнадежных ситуациях они не были так уж редки (Thuc. Ill, 22: ночная вылазка осажденных платейцев в 427 г.; Thuc. VI, 97: ночное сражение у Эпипол близ Сиракуз во время Сицилийской экспедиции афинян). Что касается спартанцев, то многие из них имели положительный опыт ночных нападений благодаря криптии.
Как нам кажется, нельзя безоговорочно отвергать версию Диодора о ночном нападении греков на персидский лагерь только на том основании, что об этом не говорит Геродот. О битве, после которой никого из греков не осталось в живых, должны были ходить самые разнообразные слухи и домыслы, и вряд ли кто-нибудь имел достаточно информации, чтобы детально реконструировать события, произошедшие у Фермопил в последние сутки.
В военном отношении сражение при Фермопилах, конечно, принесло определенную пользу грекам. Леонид и его отряд задержали наступление персов и дали возможность общеэллинскому союзу провести мобилизацию, подтянув основные силы к Истму. Афиняне в свою очередь успели спасти население города, эвакуировав всех его жителей на острова.
Геродот называет имена наиболее отличившихся в этом сражении воинов. Среди спартанцев это были Диенек и два брата — Алфей и Марон, сыновья Орсифанта[119]. Среди феспийцев — Дифирамб, сын Гарматида. Особенно любопытен рассказ Геродота о Диенеке. Приведем его полностью: «Еще до начала битвы с мидянами он (Диенек. — Л. П.) услышал от одного человека из Трахина: если варвары выпустят свои стрелы, то от тучи стрел произойдет затмение солнца. Столь великое множество стрел было у персов! Диенек же, говорят, вовсе не устрашился численности варваров и беззаботно ответил: “Наш приятель из Трахина принес прекрасную весть: если мидяне затемнят солнце, то можно будет сражаться в тени”» (VII, 226). Рассказ об остроумном ответе Диенека — свидетельство того, что уже во времена Геродота спартанцы славились своими лаконичными и нетривиальными высказываниями. В Греции ходило множество анекдотов, действующими лицами которых были спартанцы. В них обыгрывались основные черты спартанского характера и выражалось глубокое уважение к присущему им чувству долга и чести. Большинство этих анекдотов скорее всего возникли в среде афинских лаконофилов, поклонников Спарты и всего спартанского, которых немало было в Афинах особенно на рубеже V–IV вв. Но часть их, конечно, принадлежала самим спартанцам. Свидетельствами широкого распространения жанра исторического анекдота с обязательным его компонентом — остроумным ответом спартанца — являются два трактата Плутарха, названия которых говорят сами за себя: «Изречения спартанцев» и «Изречения спартанских женщин»[120]. Что касается рассказа Геродота об ответе Диенека, то скорее всего это именно исторический анекдот, возникший постфактум[121]. Героическая гибель всего спартанского отряда во главе с царем Леонидом не могла не породить рассказы подобного рода.
Те, кто пал, защищая Фермопилы, были похоронены согласно спартанскому обычаю там же, где они погибли. Память о павших была увековечена вскоре после их гибели. Над могилами было возведено пять стел с эпитафиями в их честь (Strab. IX, 4, 2 р. 425) и каменный лев в память о Леониде (Her. VII, 225, 2). Три из этих эпиграмм цитирует Геродот (VII, 228). Первая была посвящена всем грекам, погибшим еще до того, как Леонид распустил союзные отряды. Эта надпись — самая лаконичная и отстраненная:
Против трехсот мириад здесь некогда билось четыре
Тысячи славных мужей Пелопоннесской земли.
(Simonid. ар. Her. VII, 228 / Пер. Н. Харламовой)
Вторая надпись была посвящена непосредственно спартанцам. Она имеет форму обращения. Ее автором, как, впрочем, и остальных, был знаменитый поэт Симонид Кеосский (557–469), обладавший особым даром вызывать чувство скорби:
Путник, пойди возвести нашим гражданам в Лакедемоне,
Что, их заветы блюдя[122], здесь мы костьми полегли.
(Simonid. ар. Her. VII, 228 / Пер. Л. Блуменау)
Обращает на себя внимание своеобразная перекличка между поэтом Симонидом и историком Геродотом. Так, Геродот передает беседу между Ксерксом и находящимся в его ставке бывшим спартанским царем Демаратом. Последний на просьбу персидского царя рассказать ему о спартанцах утверждает следующее: «Есть у них владыка — это закон, которого они страшатся гораздо больше, чем твой народ тебя. Веление закона всегда одно и то же: закон запрещает в битве бежать пред любой военной силой врага, но велит, оставаясь в строю, одолеть или самим погибнуть» (VII, 104). И Геродот, и Симонид говорят об одном и том же — о некоем законе, который запрещает спартанцам бежать с поля боя. Правда, у Геродота — это общая сентенция, а у Симонида — конкретный случай применения данного закона.
И, наконец, третья эпитафия посвящена всего одному человеку — прорицателю Мегистию, прикомандированному к спартанской армии. Спартанцев во время их походов обычно сопровождал по крайней мере один профессиональный прорицатель. В среде самих спартанских граждан подобных специалистов не было, и приходилось нанимать на службу прорицателей-иностранцев. Как правило, спартанские власти не жалели на это денег и приглашали к себе профессиональных гадателей из самых знатных жреческих семей Эллады. Иногда за свою службу эти иностранцы даже получали в Спарте гражданские права, что являлось особенной и очень редкой привилегией[123]. Мегистий вполне соответствовал этим параметрам. Он был иностранцем и происходил из знатного жреческого рода Мелампидов[124]. О его высоком происхождении, в частности, свидетельствует тот факт, что автором посвященной ему эпитафии был Симонид, считавший Мегистия своим другом:
Славного это могила Мегистия. Некогда персы,
Воды Сперхея пройдя, здесь сокрушили его.
Сам прорицатель, он ведал: близка неизбежная гибель,
Все ж пожелал разделить участь спартанских вождей.
(Simonid. ар. Her. VII, 228 / Пер. Н. Харламовой)
Симониду принадлежит и несколько других фермопильских эпитафий, не упомянутых Геродотом. Среди них эпитафия, выбитая на постаменте надгробного памятника Леониду:
Между животными я, а между людьми всех сильнее
Тот, кого я теперь, лежа на камне, храню.
Если бы, Львом именуясь, он не был мне равен и духом,
Я над могилой его лап
