— Или для Глэдис. Интересно, как поживает старушка Глэдис?
— Ах, какой он славный и милый малыш!
— Подумать только, такие мужчины женятся, а он, какая жалость!
— Интересно, был ли он когда-нибудь влюблен?
— Боже, дорогая, неужто ты полагаешь, что мужчина дожил до сорока и ни разу не был влюблен?
Этот вопрос сопровождался вздохами.
— Как бы хотелось надеяться, что, если такой человек женится, его избранница окажется достойной. Мужчины так легковерны.
— Меня бы не удивило, если бы у них вышло что-то с Бриджит. Она такая славная, эта Бриджит, такая чудная.
— Но я бы сказала, что ему больше подходит Глэдис. Как было бы хорошо, если бы бедняжка Глэдис смогла устроить свою судьбу.
Незамужние предпочитали не делиться своими мыслями. Каждая по размышлении находила основания считать, что Джозеф Лавридж выказал предпочтение именно ей. Каково же было ее раздражение, когда при дальнейшем размышлении она приходила к выводу, что Джозеф Лавридж выказывал подобные знаки внимания большинству ее подруг.
Тем временем Джозеф Лавридж благополучно следовал своим путем. В восемь утра экономка Джозефа входила в комнату, внося чай с сухим бисквитом. В восемь пятнадцать Джозеф Лавридж вставал и начинал делать сложные гимнастические упражнения с помощью резиновых подтяжек, что гарантировало при условии регулярных занятий придание изящества телу и эластичности мышцам. Джозеф Лавридж занимался гимнастикой регулярно в течение многих лет и лично был доволен полученным результатом, каковой, известный, впрочем, только ему одному, превышал все его ожидания. В половине девятого Джозеф Лавридж завтракал. По понедельникам, средам и пятницам он пил чай, заваренный собственноручно, ел яйцо, сваренное собственноручно, а также два тоста, один намазанный джемом, другой — маслом. По вторникам, четвергам и субботам Джозеф Лавридж вместо яйца употреблял тонкий ломтик бекона. По воскресеньям Джозеф Лавридж ел и яйцо, и бекон и вдобавок позволял себе на полчаса подольше почитать газету. В девять тридцать Джозеф Лавридж выходил из дома, отправляясь на службу в редакцию одного почтенного журнала, где состоял бессменным и уважаемым заведующим отделом городских новостей. Покинув свою контору в половине второго, Джозеф Лавридж в час сорок пять входил в помещение Автолик-клуба и усаживался за ленч. С подобной же точностью, насколько это возможно применительно к заведующему отделом городских новостей, была организована и вся остальная жизнь Джозефа Лавриджа. В понедельник вечером Джозеф пребывал в кругу знакомых музыкантов в Брикстоне. В пятницу Джозеф посещал театр. По вторникам и четвергам он был доступен для приглашений к обеду. По средам и субботам приглашал четверых друзей отобедать к себе на Риджентс-Парк. По воскресеньям Джозеф Лавридж в любое время года предпринимал поездки за город. Специальное время он отводил и для чтения, и для размышлений. Повсюду — на Флит-стрит, в Тироле, на Темзе и в Ватикане — его можно было издалека узнать по серому сюртуку, лакированным ботинкам, коричневой фетровой шляпе и лавандового цвета галстуку. Этот человек — неисправимый холостяк. И потому, когда слух о том, что он обручился, проник под прокуренные своды Автолик-клуба, все отказывались в это поверить.
— Это невозможно! — заявил Джек Херринг. — Я лет пятнадцать близко знаю Джои. У него все расписано по минутам. Он просто не мог бы выкроить время для брака.
— Он не любитель женщин, во всяком случае до такой степени. Я знаю, он сам мне об этом говорил! — пояснил поэт Александр. — Он считает, что женщины — воплощение артистизма общества, что с ними приятно проводить время, но жить — слишком обременительно.
— Помнится мне, — заметил Малыш, — он рассказывал одну историю, вот в этой самой комнате месяца, этак, три тому назад. Возвращались они как-то небольшой компанией из Девоншира. Они весело провели там вечер, и кто-то — Джои точно не помнил кто — предложил заглянуть к нему на прощальный бокал виски. Вот сидят они в гостиной, беседуют, смеются, как вдруг появляется хозяйка, всю прелесть наряда которой, по словам Джои, составляла его пестрота. Весьма миловидная женщина, отметил Джои, только чрезмерно разговорчивая. И едва лишь возникла пауза, Джои, обратившись к сидящему рядом мужчине, по виду скучающему, шепотом заметил ему, что им самое время уйти. «Вы, пожалуй, уходите, — ответствовал джентльмен скучающего вида. — А мне, к сожалению, нельзя, видите ли, я тут живу».
— Никогда не поверю! — сказал Сомервиль, адвокат без практики. — Вечно он сыплет своими шутками, верно, какая-нибудь дурища восприняла его всерьез.
Однако эта версия переросла в устойчивый слух, обросла деталями, утратив всю свою прелесть, и наконец обрела вид чистой констатации факта. Более недели Джои не показывался в клубе, что уже само по себе стало убийственным подтверждением молвы. Теперь всех интересовало: кто она, какова она из себя?
— Она явно не из нашего круга, а то бы мы непременно услышали что-то от ее друзей, — прозорливо заметил Сомервиль, адвокат без практики.
— Непременно, какая-нибудь препротивная куклешка, которая всех нас затанцует, а ужин подать позабудет! — с боязнью высказался Джонни Бастроуд, обычно именуемый Птенчиком. — Мужчины в возрасте вечно влюбляются в молоденьких.
— Сорок лет, — холодно заметил Питер Хоуп, редактор и один из владельцев журнала «Хорошее настроение», — это еще не возраст.
— Но это и не юность, — упирался Джонни.
— Тебе же лучше, Джонни, если она молоденькая, — вставил Джек Херринг. — Будет с кем порезвиться. А то временами мне бывает тебя жаль, кроме взрослых, тебе и пообщаться-то не с кем!
— Да уж, в определенном возрасте все становятся скучны, — согласился Птенчик.
— Я надеюсь, — сказал Питер, — что это какая-нибудь рассудительная и славная женщина лет чуть больше тридцати. Наш Лавридж такой чудный человек, а сорок лет — прекрасный возраст для женитьбы.
— Ну вот, если я не женюсь до сорока... — начал Птенчик.
— Не стоит так убиваться, — прервал его Джек Херринг, — ты у нас такой красавчик! Вот будешь паинькой, зимой закатим бал, выведем тебя в свет и сбудем с рук — оглянуться не успеешь!
Стоял август. Джои отправился отдыхать, опять-таки не заглянув в клуб. Даму звали Генриэтта Элизабет Дуун «Морнинг пост» сообщала, что она имеет отношение к глостерширским Дуунам.
— Глостерширские Дууны, глостерширские Дууны — задумчиво повторяла мисс Рэмсботэм, журналистка, занятая светской хроникой, автор еженедельной рубрики «Письмо к Клоринде», обсуждая проблему с Питером Хоупом в редакции «Хорошего настроения». — Я знала одного Дуна, владельца большой дешевой лавки на Юстон-Роуд, считавшего себя аукционистом. Он прикупил себе в Глостершире небольшое имение и добавил к своему имени букву «у». Интересно, это тот или не тот?
— Была у меня кошка по имени Элизабет, — сказал Питер Хоуп.
— Не понимаю, при чем здесь кошка!
— Собственно говоря, ни при чем, — согласился Питер. — Только я ее очень любил. Удивительно мудрое животное и, будучи кошкой, с другими сородичами совершенно не общалась и терпеть не могла гулять позже десяти вечера.
— Куда же она делась? — поинтересовалась мисс Рэмсботэм.
— Упала с крыши, — со вздохом ответил Питер Хоуп. — Гулять по крышам ей было не свойственно.
Бракосочетание состоялось за пределами Англии, в англиканской церкви в Монтре. Домой чета Лавриджей возвратилась в конце сентября. Члены Автолик-клуба решились поднести презент в виде чаши для пунша, сопроводив его своими визитками, после чего с нетерпением и любопытством ожидали быть представленными новобрачной. Однако приглашения не последовало. Равно как и сам Джои не показывался в клубе в течение месяца. Как вдруг одним пасмурным днем Джек Херринг, очнувшись после легкой дремоты, обнаружил, что сигара во рту потухла и что в курительной комнате кроме него есть еще кто-то. В дальнем углу у окна сидел Джозеф Лавридж и читал журнал. Джек Херринг в удивлении протер глаза, затем поднялся и направился через комнату.
— Сначала мне показалось, что я сплю, — описывал этот эпизод позже вечером того же дня Джек Херринг. — Передо мной сидел, попивая как ни в чем не бывало свой послеобеденный виски с содовой, Джои Лавридж, тот, которого я знаю лет пятнадцать. И в то же время не совсем тот. Все те же знакомые черты, ничто в нем не изменилось, и все-таки он выглядел как-то по-другому. Тот же облик, та же одежда, но человек другой. Мы проговорили с полчаса: он припомнил все шутки, свойственные Джои Лавриджу. Это было непостижимо. Но вот пробили часы, и он поднялся, сказав, что должен быть дома в полшестого. И тут меня внезапно осенило: «Джои Лавридж перестал существовать; его место занял женатый человек».
