В целом его подход к организации переездов радикально отличался от той манеры путешествовать, которая свойственна многим представителям крупных гуманитарных и экспертных организаций. Большинство из них разъезжают на дорогих внедорожниках – новеньких и сверкающих, с тонированными стеклами, кондиционерами и трехметровыми радиоантеннами. «Эти антенны делают их идеальными мишенями для талибов», – объяснял Сарфраз. К тому же он считал, что люди, столь явно предпочитающие другой уровень комфорта, ставят себя выше народа, ради которого и от имени которого работают.
С наибольшим риском похищения или нападения мы столкнулись во время тридцатичасового переезда из Кабула в Бахарак. На этом отрезке пути Сарфраз особенно переживал за мою безопасность. Я мечтал получше узнать, чем живут обычные афганцы, и мне сильно мешали конспирация и прочие меры безопасности, предпринимавшиеся моим спутником. Мы и по сей день не сходимся с ним в этом вопросе, но впервые противоречия возникли во время одной из наших совместных поездок весной 2004 года.
Я, как всегда, покинул Кабул вечером, чтобы беспрепятственно проехать через туннель Саланг, который открыт для частного транспорта лишь по ночам. Только мы миновали его, как нанятый нами допотопный джип издал громкий скрежет, а от двигателя повалил дым. Водитель кое-как съехал с холма на холостом ходу. К счастью, неподалеку находилась небольшая придорожная автомастерская. Оттуда вышел слегка прихрамывающий мальчик лет одиннадцати. На его бритой голове криво сидела шерстяная шапка. Одет он был в грязный, весь покрытый пятнами машинного масла шальвар-камиз и вьетнамки. Парня звали Абдул, и он спросил, что у нас стряслось.
Получив ответ, Абдул с проворством акробата нырнул под капот. Не успели мы с Сарфразом слегка перекусить и выпить по чашке чая в ближайшей столовой, как маленький мальчик поменял радиатор и патрубки. Ремонт стоил тысячу четыреста афгани (около двадцати восьми долларов). Пока Сарфраз отсчитывал деньги, я попытался расспросить ребенка, кто он и что привело его в эти гаражи.
– Где твой отец? – поинтересовался я. – Сейчас почти полночь. Ты что, работаешь тут один?
– Я сирота из Пули-Хумри. У меня нет отца. Талибы уничтожили всю мою семью, – ответил он как-то буднично.
– А где же ты живешь?
– Прямо здесь. Сплю в прицепе фуры, где у нас хранятся запчасти, – он махнул рукой в сторону ржавого металлического контейнера.
– И сколько же ты зарабатываешь? – не унимался я, роясь в кармане, чтобы оставить ему чаевые.
– Нисколько, – был ответ. – Мне не платят. Меня кормят, поят и дают место для ночлега. Я работаю днем и ночью без выходных, а сплю тогда, когда в мастерской нет клиентов. А если хозяин узнает, что я взял деньги, то побьет меня железным прутом.
К этому времени водитель завел двигатель и посигналил, показывая, что мы можем продолжать путь. Сарфраз закурил; в его взгляде читалось нетерпение. Остановка ночью, посреди опасной дороги не сулила ничего хорошего. К тому же мы опаздывали – пора было ехать.
– Сарфраз… – начал я. Такие диалоги у нас потом повторялись множество раз в течение нескольких последующих лет. – Пожалуйста, можем мы задержаться здесь хоть немного?
– Грег, это Афганистан – ты не можешь помогать всем и каждому! – рявкнул он. – Если этот парень будет упорно трудиться, он рано или поздно станет хозяином всей мастерской. Сейчас у него есть кров и пища, а потому можно сказать, что он устроен лучше многих других афганских сирот.
– Хорошо. А что, если мы просто…
– Нет, Грег! – перебил он. – Обещаю, что когда окажусь здесь снова, то остановлюсь и узнаю, как у Абдула дела. Но сейчас нам надо ехать, иначе нас ждет участь «шахида на большой дороге», и твоя жена никогда не простит мне этого.
Понимая, что он прав, я просто сфотографировал нашего маленького механика, и мы отправились дальше.
В одну из следующих поездок на север Сарфраз действительно заехал в ту мастерскую и обнаружил, что теперь там работает совсем другой мальчишка. Сарфраз начал расспрашивать, что случилось с Абдулом, но не нашел ответа. Может, парень ушел на север, в Файзабад, а может на юг – в Кабул. Никто ничего не знал. Ребенок, чья судьба схожа с историями тысяч сирот в этой стране, просто исчез, канул в никуда.
Я гляжу на черно-белый снимок, сделанный в ту ночь. Абдул стоит посреди гаража, в грязной промасленной робе. У него отрешенное выражение лица, а в глазах безнадежность и покорность судьбе. У одиннадцатилетнего ребенка не может и не должно быть такого взгляда!
Эта фотография лежит у меня на рабочем столе в Боузмене, и я часто смотрю на нее, когда бываю дома.
* * *
Когда мы наконец достигли Бахарака и въехали на контролируемые Садхар Ханом территории, то почувствовали себя в большей безопасности. Но тут начались другие волнения.
Грязная ухабистая дорога, тянущаяся через всю западную часть Ваханского коридора, шла вдоль реки Пяндж. Весной и летом ледники Гиндукуша таяли, и воды стекали с гор, прокладывая множество каналов поперек проезжей части. Зоны затопления иногда достигали почти километра в ширину и состояли из участков шатких булыжников, перемежающихся быстрыми ручьями разной ширины и глубины. Когда машине преграждала путь очередная стремнина, мы иногда по полчаса ездили вдоль нее в поисках места, которое на вид казалось безопасным для переправы. Затем Сарфраз приказывал водителю давить на газ что есть силы.
Мы на дикой скорости въезжали в речной поток, и иногда нам удавалось преодолеть его. Но бывало и так, что машина увязала, вода заливалась внутрь и мы оказывались в ней по пояс. Тогда приходилось вылезать, пробираться вброд на сушу, ждать, пока приедет грузовик, и платить за то, чтобы он вытащил нас из беды.
Печально, но факт: с нашими водителями мы обращались немилосердно. Заставляли выжимать из машины максимум, так что заклинивало мост, летела коробка передач, а глушитель разлетался на куски. Бывало, что и сам шофер полностью выматывался, и тогда Сарфраз отправлял его на заднее сиденье, а кто-то из нас садился за руль. Весной и осенью нам приходилось пробираться через тонны грязи – на дорогах Вахана ее слой может достигать метровой толщины. Иногда колеса увязали окончательно и приходилось останавливаться. Водитель отправлялся на поиски упряжки яков, которые должны были вытянуть нас из ловушки, а мы с Сарфразом прохаживались вокруг, сняв обувь. Порой приходилось снимать и штаны, при этом мы не боялись, что нас увидят полуодетыми – верхняя часть шальвар-камиза представляет собой длинную, прикрывающую колени тунику.
Рано или поздно мы прибывали в пункт назначения, в каком бы месте Коридора он ни находился, и тут уже начиналась настоящая работа.
За долгие годы у нас с моим постоянным спутником выработался определенный алгоритм, которому мы следовали, приехав на место реализации очередного проекта. Мы просыпались с рассветом, натягивали ту же одежду, в которой ходили всю предыдущую неделю, а то и дольше. Вокруг были разбросаны нехитрые предметы, составлявшие наш «мобильный офис»: черный рюкзачок, небольшой чемодан на колесиках, размера самолетной ручной клади, и мой знаменитый черный кейс фирмы Pelican с наклейкой «последнее из лучших мест». В этих предметах багажа помещались все документы, касающиеся строительства в Вахане, а также несколько экземпляров книги «Три чашки чая» (отличный подарок для моджахедов), а также спутниковый телефон, зарядка для видеокамеры Nikon, запасной 28-миллиметровый объектив для нее же, шальвар-камиз на смену, ноутбук Sony, три фотоаппарата, несколько увесистых пачек денег и GPS-навигатор.
Первым делом мы умывались. Эта процедура у меня обычно представляла собой простое обтирание рук и головы антисептической жидкостью с ароматом алоэ из маленького флакона. В Вахане практически невозможно найти душ, ванную или хотя бы влажные салфетки.
Сарфраз же просто почесывался в некоторых местах. Затем мы откручивали крышку здоровенной банки ибупрофена и принимали по две-три таблетки каждый, как говорится, «перед завтраком, для аппетита». Когда нескончаемая дорога или работа доводили нас до крайней степени усталости, мы иногда заглатывали и по двенадцать-пятнадцать таблеток в день, чтобы заглушить боль и дискомфорт, вызываемые долгим пребыванием в неудобной позе и недостатком сна. Потом кто-то из нас надевал единственную пару очков для чтения, которой мы пользовались по очереди, а второй выходил на улицу, чтобы почистить зубы (увы, да – и зубная щетка у нас с Сарфразом была одна на двоих).
Факт, что двое мужчин все время обмениваются предметами личной гигиены, был, конечно, сам по себе достаточно странен. Однажды утром корреспондент одного из местных журналов, ездивший с нами, чтобы собрать материал для статьи о Ваханском коридоре, попросил меня перечислить все наше с Сарфразом общее имущество.
