Читаем без скачивания Волки в погонах - Сергей Донской

– Да уж представляю, – угрюмо сказал Громов. – С ним, с твоим отцом, наверное, не соскучишься.

– С ним просто обхохочешься. – Лариса всем своим лицом и даже грудью показала, как сотрясаются от смеха люди, получившие возможность пообщаться с ее отцом.

– Триста пятьдесят анекдотов! – Громов покачал головой.

– Может быть, даже больше. Я его уже года два не видела.

– И почти столько же тостов, – это было произнесено почти с мистическим ужасом.

– Не каких-нибудь, а грузинских, – просияла Лариса. – Значит, договорились?

Спорить с ней было все равно, что пытаться переубедить стену, на которую вот уже минуту смотрел Громов. Внезапно он понял, что ему становится все труднее поддерживать и этот дурацкий диалог, и эти затянувшиеся отношения.

– Баста, – сказал он. – Разговор закончен. Все остальное – тоже.

– Что «остальное»? – насторожилась Лариса.

– Это. – Громов ткнул ее в голую грудь. – И это. – Палец указал на стол, где вот уже второй день стояла его любимая чашка, вымазанная засохшей губной помадой. – И это тоже. – Подразумевался диван перед телевизором, до сих пор сохранивший вмятины от роскошного Ларисиного тела.

Еще на что-то надеясь, она попыталась соскользнуть к ногам Громова, вся такая же покорная, как сброшенный на пол халатик, но он ей не позволил, придержал за плечи. И отчеканил:

– Где лежат деньги, ты знаешь. Возьмешь, сколько нужно – на такси, на гостиницу для родителей, на угощение. Лично для себя можешь взять пособие по безработице недели на две. Дальше устраивай свою жизнь сама. – Громов помолчал, обдумывая, все ли сказано, а потом добавил: – Дверь перед уходом захлопнешь. Ключи оставишь в прихожей.

Разумеется, дожидаться от Ларисы изъявлений благодарности за бесплатный приют было бы верхом наивности, но то, что Громов услышал, направившись к выходу, заставило его остановиться и обернуться.

– И откуда в тебе столько злобы? – выкрикнула она, яростно ударяя себя кулаками по бедрам. – За что ты меня ненавидишь?

– Злоба? – Он не поверил своим ушам. – Ненависть? При чем здесь ненависть, дурочка? Что ты можешь о ней знать? Это как боевой нож, которым ни один нормальный мужик не станет резать домашний хлеб.

– Только не надо красивых фраз! – закричала Лариса. Все то время, которое она прожила в этой квартире, почти не ударив пальцем о палец, ей каким-то образом удавалось скрывать, что голос у нее может быть до такой степени визгливым. – Ты выставляешь меня за порог, вот и все! В чем я провинилась?

– Да ни в чем ты не провинилась, – устало сказал Громов, делая еще один шаг к двери. – Просто хорошего понемножку. Плохого – тем более.

– Ну и живи один как перс! – завопила Лариса, явно стремясь преодолеть голосом ультразвуковой барьер.

– Ты хотела сказать – «перст»? – предположил Громов уже из прихожей. – Персы – очень общительный народ, и у них популярно многоженство.

– Я сказала то, что хотела сказать!

Последнее слово должно было остаться за Ларисой и… за захлопнутой дверью. Но в этот момент зазвонил телефон. Так всегда случается. Ты принимаешь какое-то важное для себя решение, но какой-нибудь пустяк обязательно мешает тебе осуществить его на практике. Наша жизнь наполовину состоит из таких вот нереализованных благих намерений. И после этого мы еще удивляемся, почему она порой превращается в ад.

– Слушаю, – бросил Громов в трубку.

Для того чтобы приблизиться к телефону, ему пришлось возвратиться на исходную позицию, и Лариса воспользовалась этим, расположившись между ним и дверью.

– Это я, – прошелестел в трубке мужской голос.

– Кто я?! – встречный вопрос Громова более всего походил на свирепый рык.

– Шадура…

– Что еще за шадура такая?! Какого… – Громов осекся. Вот так сюрприз.

Заметив резкую перемену в его настроении, Лариса присела возле двери на корточки и издала первое пробное всхлипывание. Теперь, чтобы выйти из квартиры, пришлось бы сначала отодвинуть ее в сторонку. Нелегкая это работа, когда речь идет не о каком-то неодушевленном предмете, а о молодой привлекательной женщине, которая расположилась на полу в чем мать родила.

– Ну, говорите же, – предложил Громов примолкшему собеседнику.

– Я Шадура, – повторил он. – Тот самый.

– Дальше.

– У меня к вам разговор. Конфиденциальный.

Словно не беглый преступник, объявленный в федеральный розыск, о встрече уславливался, а полномочный посол суверенного государства. Громов поморщился:

– На какое время вам выписать пропуск? Я могу принять вас через тридцать-сорок минут.

– Нет-нет, – поспешно сказал Шадура. – Встреча должна состояться на нейтральной территории. Лично с вами. После известных событий у меня есть все основания опасаться за свою жизнь.

«Сколько угодно таких оснований, – добавил Громов мысленно. – Вагон и маленькая тележка».

– Почему вы хотите увидеться именно со мной? – спросил он вслух. – И откуда вам известен мой домашний номер телефона?

Помявшись, собеседник произнес:

– Об этом при встрече. Жду вас возле МХАТа. В течение получаса. Если замечу что-нибудь подозрительное…

– Имеется в виду старое здание театра или новое? – перебил его Громов, бросив взгляд на часы.

– Старое, – сказал Шадура. – Не то уродливое строение в стиле «пшик-модерн», что на Тверском бульваре, а…

– Понял, – сказал Громов. – Сейчас выезжаю.

Добираться до нужного места было всего ничего. Однако азарт, как всегда в таких случаях, требовал немедленных действий.

– Тогда до встречи, – промямлил собеседник. – Надеюсь на вашу порядочность.

Громов хотел спросить, как они с Шадурой узнают друг друга, но прикусил язык. Лично ему облик этого человека был отлично известен по фотографиям, фигурирующим в деле. А вот каким образом депутат намеревался опознать нужного ему сотрудника ФСБ? Громов ведь не принадлежал к числу людей, чьи портреты публикуются в прессе. Тут крылась какая-то загадка, да и сам звонок был, по меньшей мере, неожиданным. Но все вопросы следовало приберечь на потом, чтобы не спугнуть птичку раньше времени.

– Я скоро буду, – заверил депутата Громов. – Никуда не исчезайте.

Вместо ответа в трубке зазвучали отрывистые гудки отбоя.

– Уезжаешь? – взвыла Лариса. Словно только и дожидалась, когда телефонный разговор закончится, чтобы дать выход своим горючим слезам. – Бросаешь меня, да?.. Я же люблю тебя, дурак такой!.. Я уже и родителям написала, что счастье свое наконец повстречала… А теперь… Как я им в глаза глядеть стану?..

– А я? – возмутился Громов. – Как прикажешь мне себя вести в этой водевильной ситуации? Смотрины какие-то придумали…

– Почему же сразу смотрины! – содрогнулась от обиды Лариса. – Я просто хотела, чтобы отец с матерью не беспокоились за меня… Чтобы все, как у людей… Чтобы…

Выслушивать плачущую женщину – трудно. Но смотреть на нее, такую жалкую, несчастную, было вообще свыше сил Громова. С чужими смертями он свыкся давно. Мириться же со страданиями близких так и не научился.

– На сборы тебе ровно пять минут, – бросил он, отвернувшись от рыдающей Ларисы. – Посидишь в машине, пока я переговорю с одним человеком, а дальше – по обстоятельствам.

– Значит, на вокзал поедем вместе? – Она метнулась в комнату с такой скоростью, что слезы на ее щеках сразу обсохли.

– Не знаю.

– Мои, наверное, целую тонну гостинцев везут, – возбужденно прокричала Лариса, нырнув с головой в первое попавшееся под руку платье. – Самим им никак не справиться.

– Для этого существуют носильщики, – сухо напомнил Громов. На Ларису он уже не сердился. Все его недовольство было направлено теперь против самого себя, давшего непростительную слабину.

– Отец не доверяет носильщикам. Боится, что нарвется на жуликов.

Порывистое движение, каким Лариса натянула трусики, заставило ее ступни оторваться от пола. Громов невольно улыбнулся, вспомнив известный трюк Мюнхгаузена, приподнявшего себя над землей.

– Как-нибудь управитесь, – сказал он.

– Разве ты не…

– Повторяю: это зависит от некоторых обстоятельств. Скорее всего, ты отправишься на вокзал одна.

– Но…

Громов упредил неизбежный вопрос:

– С твоими родителями я познакомлюсь в любом случае. Но поселятся они все же в гостинице, а не здесь. И времени на сборы у тебя уже не осталось. И вообще…

Оборвав фразу, он махнул рукой и направился к двери. Слишком много накопилось в душе, чтобы выразить это словами. А когда Лариса устремилась за ним верной собачонкой, так желание читать ей нотации вообще пропало. Тем более что половину из них честнее было адресовать самому себе.

На улице было душно и абсолютно безветренно. Люди, шагающие по тротуарам, казались слегка одуревшими. Многие из бредущих неизвестно откуда непонятно куда едва волочили ноги и собственные тени. Воздух – разогретый кисель, солнце – бесформенное пятно, плавающее в жарком мареве. Бросив на него ненавидящий взгляд, Шадура потрогал ладонью горячее темечко и подумал, что так недалеко и до солнечного удара.