подниматься по лестнице, а пошла в сторону уборной. Потом неожиданно замерла, начала оглядываться, потом подхватила подол и кинулась в сторону книжницкой».
«Что значит – начала оглядываться?»
«Ну, словно не могла понять, откуда идет звук или запах».
«В коридоре в это время кто-то еще находился?»
«Нет, никого, пусто. Я решила, что кто-то из Прислужниц сжигал до этого в книжницкой записки, а госпожа испугалась запаха…»
Продолжения я почти не слышала. Мои руки похолодели, словно их по локоть опустили в ледяную воду. Грудь сдавило, и я прерывисто задышала.
Нет, никого, пусто.
Слова сестры Аннеки ясно показали то, что Кинн уже был в книжницкой, когда я вышла из придела. Она подписала Кинну приговор.
Следующие минуты прошли для меня словно в забытьи. Слова показаний Матери-Служительницы сливались в неясный гул, я лишь уловила общий смысл: она подтвердила, что сестра Аннека действовала с ее ведома и по ее поручению, как и много раз до этого в подобных случаях.
Я пришла в себя, только когда Каратель отложил листы с показаниями и судья Ульвен обратился к нам:
– Свидетели, вам есть что добавить?
Все замерли, а я слышала лишь бешеное биение собственного сердца. Если бы на месте сестры Аннеки была вчерашняя служанка, я бы рискнула убедить всех, и ее в том числе, что она ошиблась – что на самом деле я бросилась к книжницкой, увидев Кинна. И, возможно, служанка бы начала колебаться, сомневаться в собственных воспоминаниях. Но сестра Аннека не была той служанкой. И мы были не в доме Утешителя Йенара, а в Храме Зеннона. Я с легкостью солгала, чтобы защитить Кинна, но не могла обвинить во лжи, пусть ненамеренной, одну из Служительниц.
Мой план провалился.
Каратель взял со стола новый лист бумаги и зачитал:
– Сегодня, в день Сестер, пятого числа десятого месяца четыре тысячи триста двадцать третьего года со дня открытия Серры, было совершено умышленное преступление. В соответствии с Законом, оставленным нам Первыми, я, Ифэл Норрак, Каратель первого ранга, выдвигаю следующие обвинения: Кинн Террен, совершеннолетний гражданин Зеннона, обвиняется в умышленном сожжении книги Закона, а также в клятвопреступлении и лжесвидетельстве с целью сокрытия собственного преступления.
Я не успела даже вдохнуть, когда Каратель продолжил:
– Вира Линд, совершеннолетняя гражданка Зеннона, обвиняется в клятвопреступлении и лжесвидетельстве с целью сокрытия преступления, совершенного вышеназванным Кинном Терреном.
Мир на мгновение потемнел. Словно сквозь толщу воды до меня донесся голос судьи Ульвена: «Обвиняемые, вам есть что сказать?» – а потом всё заглушили чьи-то крики. Кричали Хейрон и мой дядя. Дядя может кричать?..
– Он подставил ее!
– Требую пересмотра дела!
К крикам присоединились увещевания Матери-Служительницы, но громкий голос судьи пресек шум, словно ножом:
– Если обвиняемым нечего сказать, в таком случае я оглашу приговор.
Я подняла взгляд от пола туда, где рядом с судьей черной тенью нависал Каратель.
Из всех слов приговора я уловила только одно.
ИЗГНАНИЕ.
Глава 6
Мир взорвался, оставив от себя только звенящее огненное слово – изгнание, и на какое-то время я перестала что-либо чувствовать, словно умерла.
Сзади меня кто-то подхватил – видимо, я потеряла сознание. Этот кто-то помог мне выпрямиться. По изысканному аромату я поняла, что это был Хейрон, непроизвольно содрогнулась – и он меня отпустил.
Всё вокруг расплывалось, на меня накатила тошнота. Сквозь шум в ушах я разобрала голос Неллы:
– Прежде чем вы ее уведете, позвольте мне снять жемчужные украшения. Пусть она сядет. И хоть кто-нибудь, принесите воды!
Никто ей не возразил, и Нелла, стиснув мой локоть, усадила меня на стул. Она помогла мне выпить воды, придерживая стакан, – руки перестали мне подчиняться. После этого она сняла с меня помолвочное кольцо и диадему, вытащила заколки, и мои волосы упали под собственной тяжестью, рассыпавшись по спине и плечам. Ни о чем не спрашивая, Нелла начала заплетать простую косу – движения ее, обычно плавные, размеренные, теперь были дергаными и резкими. Закончив, она наклонилась, чтобы снять серьги, и прошептала (за все годы, что я знала Неллу, я никогда не слышала в ее голосе такой откровенной злобы):
– Как ты могла с ним так поступить?
Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что она говорит о дяде. Но я не стала ей отвечать.
Тем временем судья Ульвен, не слушая возобновившихся возражений со стороны дяди и Хейрона, объявил:
– В соответствии с Законом приговор должен быть обнародован.
Я вздрогнула, представив, что меня заставят подняться наверх и объявят преступницей перед гостями, которые пришли на мою свадьбу.
– Но с учетом всех обстоятельств, – судья кивнул Утешителю, – мы готовы проявить снисхождение и повременим до тех пор, пока осужденные не покинут Храм.
Высокий Каратель велел подготовить повозки, и второй сразу же вышел, закрыв за собой дверь.
Это всё какое-то недоразумение. Сегодня день моей свадьбы, меня нельзя вот так изгнать.
Но, как оказалось, можно.
Я очнулась, когда кто-то бесцеремонно взял меня за руку. – Что вы?..
Еще один Каратель, зашедший вместе с коренастым, надел на мои запястья по широкому обручу с пластинкой из цирда. Обручи тут же схлопнулись. Я инстинктивно попыталась разжать руки, но тщетно. Цирды так сильно притянулись друг к другу, что, даже если бы у меня был дар, я бы не смогла их усыпить – их было никак не коснуться. Меня сковали, как преступницу.
Высокий Каратель обратился к своим подчиненным:
– Прошу сопроводить осужденных.
Кинна повели первым, меня следом. Едва держась на ногах, я прошла мимо судьи Ульвена, Утешителя Йенара, мимо Матери-Служительницы, которая, благословляя, возложила руку мне на голову, мимо сестры Аннеки, застывшей со слезами на глазах, мимо дяди в его белоснежной форме, мимо Неллы с поджатыми губами и мимо Хейрона, вставшего у самого выхода. Я сбилась с шага, чувствуя напряженный, горящий взгляд своего несостоявшегося мужа, но так и не остановилась.
Во мне не осталось слов.
Нас с Кинном вывели из нижнего храма, и меня ослепило майское солнце. Я не успела оглядеться, как нас посадили в разные повозки – колымаги с зарешеченными окошками и жесткими сиденьями – и повезли прочь.
Время перестало существовать. Я не могла смотреть ни в окошко, ни на Карателя напротив – только на свои скованные руки. Я уставилась на обручи в надежде, что они вот-вот исчезнут, как наваждение, но они продолжали впиваться в запястья всё больнее – особенно в левое, где у меня скрывался браслет. Мне стало
