Внутри было просторно. Весь шатер, в котором ютились рабы, запросто уместился бы в одном углу. Вместо коптящих факелов, под высокой крышей неспешно кружили сферы, испускающие мягкий теплый свет, а вместо голой земли — ровный настил.
Вещей здесь было совсем мало. У самого входа умывальник и вешала. Слева — пара плетеных стульев, круглый стол, на котором лежало небрежно брошенное оружие, какие-то карты, пустой кубок с остатками рубиновой жидкости на дне. В другой стороне ложе, застеленное звериными шкурами, да плетеный походный сундук. Вот и все. В дальней части шатра был виден еще один полуспущенный полог, но что за ним, Ким рассмотреть не смогла.
Она прошла немного вперед и остановилась, не зная, куда себя девать. Вокруг все чужое, позади Хасс. Причем злой Хасс. Казалось, что даже воздух вокруг него искрится и колется. Немного подумав, Ким отступила от него еще на пару шагов. Она помнила, каково это, когда звериный взгляд затягивает ночь, способная причинить боль.
Хасс подошел к постели, раздраженно сдернул одну из шкур и осмотрелся:
— Спать ты будешь…
Проклятье. Куда ее положить, чтобы под ногами не путалась и не мешала? Вариант с землей он отмел сразу. Не хватало еще застудить девку. Класть к себе под бок — исключено. Это слишком…просто слишком.
Выбор остановился на сундуке. Он широкий, крышка плоская, по длине такой, что коротышка Ким сможет вытянуться в полный рост.
— Твое место теперь здесь, — бросил шкуру поверх сундука, — ложись, и чтобы я до утра ни звука от тебя не слышал.
Сдержанно кивнув, Ким направилась к своему новому ночлегу, выделенному щедрым хозяином.
Главное не смотреть на него, и голову не поднимать! Иначе заметит, что щеки пылают алым. Одна мысль о том, что теперь придется ночевать вместе с ним, наедине, вызывала протест. Да лучше было в драном шатре с рабынями, чем здесь! Жестко, пыльно и пахло потом, но зато янтарные глаза не смотрели в упор, будто пытаясь пробиться внутрь, разворошить все там. Хотя чего врать, и так все разворошил, потому что помимо разочарования и внезапной злости, Ким чувствовала смятение. Странное, обжигающее, острыми когтями пробирающееся вдоль ребер.
— Что это? — внезапно спросил Хасс, заметив серые замызганные тряпки.
— Ничего, — Ким попыталась спрятать руки за спину, но кхассер, не церемонясь перехватил, крепко сжав запястье.
— Если я задаю вопрос, то ты отвечаешь. Сразу и по делу.
— Все в порядке. Просто немного натёрла, когда работала, — жаловаться она точно не станет. Не дождется! — ой!
Он бесцеремонно сдернул тряпицу и, легко удерживая, развернул ее руку ладонью кверху. Уставился на обожжённые красные пальцы, на рубцы, трещины и набухшие пузыри. Потом медленно поднял на нее взгляд:
— Это, по-твоему, в порядке?
— Д-да, — заикаясь подтвердила она, — пройдет. Скоро.
В этом она очень сомневалась. Руки выглядели так, что хотелось плакать, а завтра снова предстояло стирать.
— Ты же лекарка, — ухмыльнулся он, — помогла бы себе.
— Я не умею…себе, — призналась она, вытягивая ладонь из его захвата, потом угрюмо добавила, — я вообще почти ничего не умею. Один раз только лечила. И то случайно.
Он ее уже не слушал. Открыл сундук, скинув, едва постеленную шкуру, покопался там и достал две бутылочки. Одну побольше в темном стекле, вторую маленькую светлую.
— Иди сюда, — зубами вытянул тугую пробку и сплюнул ее в сторону. По шатру тут же разнесся резкий, горьковатый запах трав, — давай руку.
Что-то подсказывало, что лечение кхассера будет не из приятных, поэтому Ким не спешила исполнять его приказ. Подозрительно принюхивалась, пытаясь определить, что это за эликсир, но ее познания в травничестве были слабыми, а Хасс не любил, когда его заставляли ждать. Он шагнул к ней так стремительно, что Ким не успела даже отшатнуться, схватил за запястье и щедро плеснул на кожу.
Ей показалось, будто кисть опустили в котел с кипящем дегтем. Больно и горячо. Ладонь тут же покрылась бурой пеной. Пузыри надувались, лопались и снова надувались.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Она зашипела от боли, попыталась вырваться, но Хасс держал словно в тисках.
— Терпи! Станет легче.
Легче? Да у нее сейчас остатки кожи с руки слезут! Она давилась, глотая слезы, сдерживалась из последних сил, чтобы не застонать, но не проронила ни звука. Только воздух ртом хватала, как рыба, выброшенная на берег. И вот когда уже дыхания совсем не осталось и перед глазами начало темнеть, боль стала успокаиваться, пока наконец совсем не ушла, оставив за собой теплое покалывание.
Все так же не разжимая своей хватки, Хасс подтащил ее к умывальнику и ополоснул руку прохладной водой. Пока она выглядела еще ужаснее, чем минуту назад, но по ощущениям стало легче. Тогда он открыл вторую бутылку, выдавил несколько густых капель себе на пальцы и быстрыми четкими движениями размазал по ее ладони, прошелся по тонким трепещущим пальцам, перешел на тыльную часть руки.
Пахло мятой, липовым медом и еще чем-то холодным, словно горный ручей, а там, где мазь соприкасалась с кожей, та будто немела, теряя чувствительность.
Ким смотрела, как он быстро, умело обрабатывал ее раны и не дышала. Его прикосновения были твердыми, но не грубыми, и какими-то волнительными.
Не дышал и Хасс. Только с каждой секундой становился все мрачнее. Его рот сжался в жесткую тонкую линию, на скулах играли желваки, а выражение янтарных глаз нельзя было разобрать.
Закончив с процедурой, он достал мягкую, чистую холстину, разорвал ее на полосы и туго перевязал ладонь пленницы.
— Теперь другую, — коротко произнес, снова берясь за темную бутылочку, — готова?
Ким с трудом сглотнула и, зажмурившись, протянула ему вторую руку.
***
Немного погодя, когда обе руки были перевязаны, измученная и глубоко несчастная Ким забралась на сундук, который теперь стал ее кроватью, свернулась клубочком, с головой накрыв себя шкурой, еще хранившей чужой запах.
Вот бы сейчас заснуть, а завтра проснуться и увидеть перед собой серые и такие родные стены кельи монастыря Россы. Ворчливую Харли, старую йену….
Как глупо. Какой монастырь? Какая Йена? Они теперь по другую сторону горного хребта, а рядом только кровожадные андракийцы и Хасс.
Она лежала и прислушивалась к тому, чем занимался кхассер. Вот он прошел по шатру, сделав несколько шумных глотков, треснул кубком по столу, убрал оружие. Недовольно крякнул. Еще прошелся.
Ким чувствовала его присутствие, его раздражение. Здесь вообще все было его. Вещи, запах, аура. Его территория. Его правила. Даже она и то была ЕГО! Пленницей, рабыней, собственностью.
Тем временем Хасс негодовал. Ходил из угла в угол и злился. По большей части на себя самого и на то, что никак не удавалось взять под контроль свои эмоции. Руки эти тоненькие, с кровоточащими горячими ладошками не шли из ума…
Вот не плевать ли? Просто захваченная в долине девица, которую через пару недель, а может и раньше он отдаст императору. Что там потом будет с ней самой и ее бедными ладонями — его не касается.
Тихо, не разжимая зубов, зарычал и завалился на походную постель. К демонам все эти раздумья, лучше спать. Надо восстанавливать то, что потратил на переход через горы и обследование срединной долины. Все остальное подождет.
Однако вместо сна он занимался тем, что лежал, сверлил взглядом едва мерцающие световые сферы, которые неспешно кружились под куполом шатра, и ждал… Того что она сломается и начнет давиться слезами. Ждал икания и всхлипов, но со стороны Ким не доносилось ни звука. Она не шевелилась и в какой-то момент ему даже показалось, что не дышала.
— Да чтоб тебя, — прошипел, садясь на кровати.
Хотел окликнуть, но не стал. Вместо этого бесшумно поднялся и подошел к сундуку, чувствуя, как внутри все звенело, словно натянутая до предела тетива.
Ким спала…
Ее коса наполовину распустилась и светлые пряди разметались по темной шкуре. Длинные ресницы подрагивали, отбрасывая тени на бледные, лишенные румянца щеки. Губы приоткрылись, притягивая к себе взгляд кхассера. Внезапно захотелось прикоснуться к ним, провести большим пальцем, смять, почувствовать податливую мягкость.
