Читаем без скачивания Клуб неверных мужчин - Фридрих Незнанский

— На этот счет белые стены помалкивают, — улыбнулась Евгения. — Если вы имеете в виду занятия сексом. Лично мы «другими делами» занимались в соседней комнате, которая больше и вмещает множество интересных вещей. Будь у нас все хорошо… я имею в виду, если бы не было этой глупой смерти, думаю, я сумела бы ему навязать правильное представление о человеке внутри интерьера. А в случае неудачи я бы не сильно расстроилась. В конце концов, пустота в спальне — это не та пустота, что в душе… — Ее губы задрожали.

— Человек привыкает ко многому, — тактично выразился Турецкий. — Вы не припомнили ничего необычного, Евгения Геннадьевна?

Она посмотрела на телефон, висящий на стене у входа в студию. Скривила рот.

— Однажды он резко говорил по телефону, почти кричал. Я была в ванной, там прекрасная слышимость — что-то не припомню, чтобы в разговоре фигурировали упомянутые вами имена. Я спросила, что происходит? Он ответил, что на студию был бандитский наезд, ребята просто не знали, что детище Романа находится под эгидой Максевича.

— А вы об этом знали?

— Об этом все знали, — она недоуменно пожала плечами. — Данный господин никогда не был филантропом, но, в принципе, он — разносторонняя личность, понимает, что не только криминал приносит выгоду. Недоразумение быстро разрешилось, рецидива не было. А что касается ваших женских имен, то сомневаюсь, что при мне у Романа был кто-то еще.

— Тема не подразумевает любовной связи, — пробормотал Турецкий.

— Вот как? — она удивленно приподняла ресницы. — А что же подразумевает тема?

— Хотел бы я знать… Ладно, Евгения Геннадьевна, не буду вас мучить, это проблемы следствия, отнюдь не ваши. Мы можем идти. Я довезу вас до дома.

— Постойте, — она умоляюще посмотрела на него. — Оставьте меня здесь, Александр Борисович, очень прошу. Поймите, я в последний раз нахожусь в этой квартире. Можно я еще здесь немного побуду? Здесь все так напоминает о Романе… о нашем с ним романе… — она покраснела. — Я ничего не сделаю, просто посижу тут немного, наведу порядок в последний раз… А потом сама доберусь, здесь недалеко.

Турецкий помялся в нерешительности. Покосился на Бориса, выглядывающего из кухни, тот пожал плечами, он тоже не знал, что ответить.

— Хорошо, — решился Турецкий. — Ключи оставите себе, потом мы их заберем. И… сильно тут не грустите, хорошо? Не забывайте, что жизнь продолжается. Нужно жить, раз уж взялись. Борис, на выход…

— И что ты думаешь по этому поводу? — спросил он у напарника, когда они вышли на оживленный проспект.

— А что мне думать, Александр Борисович? Все эти люди от искусства страдают той или иной странностью. По-моему, дама всерьез потрясена смертью жениха — отсюда и заметный неадекват в речи и поведении. Она мне показалась немного дезориентированной. А вам?

— И мне, — согласился Турецкий.

— Но это фигня, — заверил Борис, — она не убивала жениха, факт доподлинный, поэтому ее странности меня не колышут. А вы, с моей точки зрения, уделяете много внимания тому, что не стоит выеденного яйца. Подбросите до «Динамо», Александр Борисович? Рабочий день уже закончился.

— У тебя нет собственной машины?

— Зачем мне машина? — удивился Борис. — Кто же в здравом уме в наше время ездит по Москве на машине? Да я на метро доеду в четыре раза быстрее.

— Вот и катись на метро, — оскалился Турецкий. — А мне в другую сторону. В восемь утра ты должен быть на связи и делиться со мной соображениями, навеянными ночными страхами.

— Все подозрительные, и вместе с тем известно, что они никого не убивали, — сказала Ирина и с жалостью погладила супруга по голове. — Бедненький, ты устал. Глаза впали, ешь, как трактор. Но разве в этом есть что-то необычное? Ты распутал столько дел в своей нелегкой жизни, — уверена, были и потруднее. Нам ли быть в печали? Завтра утром соберешься с мыслями, зацепишься за идейку-другую. Ты у меня такой сильный…

Турецкий жалобно вздохнул. Никогда мужчина не бывает таким слабым, как в тот момент, когда хорошенькая женщина говорит ему, какой он сильный.

Ирина задумчиво уставилась на вилку из фамильного серебряного набора, к которой прилип комок итальянской пасты.

— Кстати, одну идейку я могу тебе подбросить уже сегодня.

— Может, не надо? — взмолился Турецкий. — Голова уже, как орех.

— Могу и обидеться, — насупилась Ирина. — Не так уж часто я подбрасываю тебе здравые идеи. В культурных кругах нашего просвещенного города бытует мнение, что Роман Кошкин был весьма одаренным художником. Пускай это не покажется тебе странным, но я, будучи человеком образованным, заочно знакома с данной личностью и отчасти с его творчеством. Кошкин в совершенстве освоил манеру импрессионистов и внес в изобразительное искусство немало свежих идей. Пару лет назад его картины на аукционах пользовались небывалым успехом. Помню, «Грация и Демон» ушла за десять тысяч долларов, хотя с моей точки зрения, в смысле художественных достоинств это не самая лучшая его вещь. А теперь представь, что случилось бы, если бы «Грацию и Демона» продали бы с аукциона не пару лет назад, а, скажем, сегодня?

— А что бы случилось? — не понял Турецкий. — Закрылись бы Лувр и Эрмитаж?

— Ни в коем случае. Просто картина ушла бы не за десять тысяч долларов, а на порядок выше. То есть за сто и больше. Прописная истина, Саша. Живой художник — хорошо, а мертвый — лучше. Картины мертвых ценятся больше. Почему я вынуждена втолковывать тебе очевидные вещи?

— Наверное, ты права, — пробормотал Турецкий. — Об этом я, честно говоря, не подумал. Ну и что?

— Думай сам. После Кошкина осталось немало картин. Кому они перейдут в наследство?

— Не знаю.

— А ты узнай, — рассердилась Ирина. — И вообще, заканчивай есть, пойдем в постель.

— Уже бежим, — опомнился Турецкий. — Вот только Меркулову позвоню. Он умудрился загреметь в больницу со своим натруженным сердцем.

— Ужас какой! — испугалась Ирина. — Надеюсь, ничего фатального? Это ты его довел?

— Конечно, я. А что касается твоего замечания насчет мертвого и живого художника, то оно еще, больше запутывает дело. Ты меня не жалеешь. Мещерякова не может считаться наследницей, поскольку они не были женаты. Дальних родственников в расчет принять сложно, насколько знаю, они еще не объявлялись. Все, что Кошкин творил в других «закрытых помещениях», также не может считаться чьей-то частной собственностью. Разве что перепродать то, что уже было однажды продано… Но это слишком надумано. Его картины взлетят в цене не сегодня и не завтра. Чтобы народ «поумнел» и воспылал к ним любовью, требуются годы, а лучше, десятилетия. Убийца не может так долго ждать. И куда мы, в таком случае, денем остальные злодеяния? Ведь стрелял один человек.

— Ну, думай, сыщик, думай, — улыбнулась Ирина.

Меркулов отозвался без посторонней помощи — у него был голос человека, подвергшегося всем мыслимым страданиям и гордо вынесшего знамя.

— Если ты решил, что земное бремя стало мне невмоготу, то в корне ошибаешься, Саня. Я еще попорчу вам жизнь. Операция прошла успешно, доктора восторгаются моим богатырским здоровьем.

— Слава богу, — облегченно вздохнул Турецкий. — Теперь ты должен там лежать как минимум неделю.

— Не дождетесь, — хохотнул Меркулов. — Но пока лежу. Читаю так называемую книгу. Наконец-то, нашел время ознакомиться с продукцией нашего книжного рынка. Хваленый товар. Знаешь, в старые времена книги писали писатели, а читали читатели. В новейшее время книги пишут читатели, а кто читает — вообще непонятно. Это называется литературными художествами, а не художественной литературой. Ты продвинулся в расследовании?

— Да, Костя, осталось день-другой… чтобы расписаться в собственном бессилии.

— А вот это ты брось, — забеспокоился больной. — Прекрати крамольные речи, не забывай, что мне нельзя волноваться. Бессилен он, видите ли! Объясни это своей жене.

Жене, по счастью, объяснять не пришлось. Засыпая, он успел пошутить, что скоро секс будет ассоциироваться с Новым годом — долго готовишься, а когда он наступает, тупо хочется спать.

Ночь летела, как поезд по кривой колее. Все, что было днем, причудливым образом преображалось, становилось гротеском, люди и женщины делались пародиями на самих себя и несли такую чушь, что утром не хотелось даже вспоминать, что они там говорили…

— Мне приснилось, что убийца готовит новое преступление, — объявил наутро в телефонной трубке Боря Виллис. — Если это произойдет, Александр Борисович, я уволюсь из органов и уйду в монастырь. Ума не приложу, зачем ему понадобилось новое преступление?

Интуиция следователя Турецкого подсказывала, что новое преступление произойдет лишь в том случае, если следствие добьется «временных» успехов. Или если объявится долгожданный свидетель. Так всегда бывает, так всегда было и так всегда будет.