«Не будет ли малышу вреда? — подумала она с тревогой. — Наверное, нет. Он ведь там пузырем защищен».
А Владимир уже расстегнул ее кофточку, бережно сжал набухшую грудь.
— Какая ты стала… сладкая. Хочу тебя…
Он шептал что-то еще, а шуба его уже свалилась на пол, и остальная одежда упала сверху. Немного стесняясь своего изменившегося тела, Варя стояла перед ним обнаженная и робко улыбалась, словно спрашивая: «Ну как? Нравлюсь тебе такой?» И чувствовала, что нравится, потому что граф уж так начал ласкать ее, что в голове мутилось, как бывало раньше, а может, и еще больше.
Сколько это продолжалось — Бог весть! Варе показалось, что она вечность провела со своим возлюбленным. И вместе с тем, когда Владимир Иванович уехал, она с тоской ощутила, как мало было дано ей этого ворованного счастья. Сколько бы его ни выпало на ее долю — не пресытилась бы. А теперь только вспоминать осталось да с загадочной улыбкой поглядывать на барыню: думает, что победила, ан нет! Не все в ее власти. Варин голос ей не принадлежит…
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
В семье Петровских готовились к празднику. Их сыну, Александру, исполнялось десять лет. Возбужденная предпраздничной суматохой, которой только она могла придать подобие упорядоченности, графиня Елена Павловна Петровская быстро переходила из кухни в детскую, оттуда в гостиную, отдавала распоряжения слугам, снова возвращалась на кухню. Она привыкла все держать под контролем и надеяться только на себя. Ровно десять лет назад ее самообладание помогло спасти семью и осчастливить мужа обретением наследника.
Владимир Иванович в Сашеньке души не чаял. И в каждом увлечении мальчика, в каждом его капризе графу виделось отражение собственного детства, его угасших стремлений и обид. Вместе с сыном он словно заново овладевал верховой ездой, к которой по непонятным причинам до недавнего времени внезапно охладел. В течение нескольких лет Петровские держали лошадей только для выезда. Теперь же граф снова приобрел для себя орловского рысака, который находился в конюшне купленного поместья Раздольного. Родовые же поместья Петровских были, по настоянию Елены Павловны, проданы в год рождения Сашеньки вместе со всеми крепостными, что было признано всем светом чрезвычайно удачной сделкой, потому что ровно через год, в тысяча восемьсот шестьдесят первом, император отменил крепостное право.
«Значит, теперь Варя — свободная женщина, — первым делом с иронией подумала Елена Павловна, узнав подробности Манифеста. — Если она, конечно, жива… Помнится, мы оставили ее в послеродовой горячке. Кажется, она даже не поняла ничего. Ну, оно и к лучшему… Бог весть, выходил ли ее тот пьянчужка-доктор? Интересно, доставил ли ее потом к родителям, как я велела? А докторишка, конечно, не постеснялся, заломил цену за документы, в которых Сашенька значится моим сыном… Моим и Володиным. Так и есть. И за десять лет ни у кого не возникло ни малейших сомнений. А Варе доктор должен был сказать, что ребенок родился мертвым, и мы похоронили перед отъездом».
Продолжая проверять готовность к первому юбилею сына, графиня вспомнила, как она собственноручно ночью за несколько дней до предполагаемых родов выкопала яму в саду, затем снова засыпала ее, соорудив подобие могилки, куда Варя могла бы прибежать повыть, когда придет в себя. Не станет же она производить эксгумацию! Темной девке и в голову не придет, что ее могли так ловко обвести вокруг пальца.
«Правда, — пришлось признать Елене Павловне, — девчонка оказалась не такой уж темной. И нескончаемыми зимними вечерами с ней было даже занятно поговорить. Когда Варька перестала трястись от страха, то стал заметен ее собственный взгляд на многие вещи. Кажется, она рассуждала даже о равенстве людей с позиции Бога. Говорила, конечно, косноязычно, зато искренно. Уже забылось все… Десять лет как-никак! Ну и Бог с ней, с этой Варькой! Она свое заслужила».
Графиня посмотрела на мужа, который играл с Сашенькой в шахматы, умело поддаваясь ему в честь праздника. Оба были сосредоточенны и одинаково выпячивали губы, обдумывая ход.
«Какое счастье, что Саша похож на отца, — с благодарностью подумала графиня. — Никаких вопросов никогда не возникало».
В обычные дни Елена Павловна давно уже не вспоминала, что Саша — не ее сын. Она любила его, как родного, с той первой минуты, когда в Родниках взяла его на руки — смешного, копошащегося в своих пеленках, беспомощно покряхтывающего. И такая нежность в тот миг сжала сердце графини, что слезы на глаза навернулись. Никогда она не думала о том, что в жилах мальчика течет дурная кровь. Елена Павловна попросту не помнила об этом. Саша был ее любимым, обожаемым сыном, она жизнь за него отдала бы, не раздумывая. При чем здесь какая-то кровь?!
Елена Павловна сама, лишь в крайних случаях прибегая к посторонней помощи, вынянчила мальчика. Ничего не пыталась доказать этим ни мужу, ни себе самой. Просто не могла побороть почти животный страх, который возникал всякий раз, когда кто-то другой брал Сашеньку на руки. Даже если с ребенком возился отец, она ощущала некое беспокойство. Правда, меньшее, чем с другими людьми.
Владимир посмеивался над ней:
— Ты прямо по Пушкину: как орлица над орленком! Того и гляди, всем глаза выклюешь.
— Может, и выклюю, — произносила она угрожающе, но тут же бросалась целовать своих любимых «мальчиков».
Владимира Елена давно уже простила. Пережито и забыто, решила она раз и навсегда. И за все эти годы ни разу не напомнила мужу, как он оскорбил и унизил ее той случайной связью с дворовой девкой.
Елена Павловна прекрасно знала, что нечто подобное происходило во всех семьях их знакомых. Но она не желала даже сравнивать свою боль с тем, что испытывали другие женщины, которые заводили себе любовников в утешение. А она не смогла. Трипольский, а за ним и еще некоторые, пытавшиеся наладить с ней наиболее близкие отношения, были отвергнуты с отвращением. Для Елены Петровской на свете существовал только один мужчина.
В свете многие считали такую преданность чем-то патологическим, неестественным. Ведь столько блестящих мужчин изо дня в день входило в ее жизнь! Неужели ни на ком взгляд не задерживался дольше обычного? Елена Павловна могла бы признать, что задерживался. Но и только… Полюбоваться ведь не грех! А большего ей никогда не хотелось. Она верила, что и Владимиру тоже… В свете же ничего не утаишь, а о нем никаких сплетён не ходило, иначе Елена бы узнала. Всегда найдутся «доброжелатели», которые сообщат последние новости с умильной улыбочкой. «Значит, и в самом деле та Варька стала его единственным грехом, — думала графиня, проверяя сервировку стола. — Крепостная стала испытанием, которого Владимир не выдержал. Так что же, казнить его за это? Бог и без меня накажет за прелюбодеяние. Молиться за мужа надо, а не припоминать ему прошлый грех».
