сердце колотится в груди точно раненая птица. Она не могла знать, что именно в тот проклятый день Томас повстречал в церкви маленькой деревушки одержимую девочку. Но невидимая нить, связывающая мать и сына, незамедлительно передала все волнения и тревоги Томаса его матери.
Анна пролежала в кровати весь день, а ночью ее мучили кошмары. В них был окровавленный Уильям: он тянул к ней руки, а с его губ срывался мученический стон. Она бежала к нему, но за ее ноги что-то цеплялось, не давая продвинуться дальше. А когда она опускала глаза, она видела тьму, едким болотом расплывшуюся вокруг — и из самого сердца этой тьмы к ней тянул руки ее единственный сын.
Во сне она вскрикнула и отшатнулась, но тьма сгустилась плотной стеной, не давая ей сделать ни шагу назад. Между тем, Томас появился перед ней, бледный, с запавшими глазами, и на его одежде виднелись бурые пятна. «Кровь», пришло в голове Анне, но во сне она не могла ни пошевелиться, ни произнести хоть слово — она могла только наблюдать.
Томас посмотрел на нее, по-птичьи склонив голову, и Анну пробрала дрожь. А потом он сказал что-то — какие-то слова, которые напугали женщину так, что она тут же проснулась. Рывком села на кровати, чувствуя, как сорочка липнет к телу, пытаясь успокоить колотящееся сердце. Но, как она ни старалась, она не могла вспомнить те слова, которые сказал ей Томас, и она не могла вспомнить, что именно так ее напугало.
Анна поднялась с кровати и прошла на кухню, чтобы налить себе воды. Наполнив кружку, она бережно поднесла ее к губам и сделала жадный глоток. Вода остудила и тело, и мысли, и женщина почувствовала, что ей становится легче.
Она распахнула ставни и посмотрела в окно. Там, на улице, все было тихо и спокойно. Их маленький городок был залит лунным светом, который покрыл деревья причудливой вязью, переплетаясь с темными листьями. Все дома были темными — ни в одном не горел свет. Градара отдыхала, и Анна словно слышала дыхание города, сотканное из стрекотания сверчков, легкого свиста ветра, шелеста вывешенной на веревки одежды.
Вдруг в окно постучали. Кружка выскользнула из пальцев женщины и с громким звоном разлетелась на десятки глиняных осколков. Анна почувствовала, что недавний ужас из ее сна возвращается, снова окутывает ее липким ледяным туманом, проникает внутрь и не дает сделать вдох.
«Этого не может быть», в голове бешено промелькнула мысль, «этого не может быть, ведь на дворе глубокая ночь».
В окно постучали второй раз.
Анне показалось, будто ее тело налилось свинцом и теперь, огромное и непослушное, не желает повиноваться ей. Ей хотелось одновременно бежать и прятаться, но какая-то часть ее, та, которая все еще не поддалась кошмару, прошептала: «Ты должна подойти к окну. Ты не должна бояться».
На негнущихся ногах, она медленно подошла к окну. Там, прямо на улице, стояла с беспечной улыбкой маленькая Николетта, дочь ее соседей. Увидев Анну, девочка улыбнулась еще шире и помахала ей. Анна неосознанно повторила жест, хотя больше всего ей хотелось захлопнуть ставни и проверить засов на двери.
— Buona notte. Доброй ночи, — вежливо сказала Николетта. — Я не сильно вас потревожила?
Милый, спокойный тон ребенка немного успокоил Анну. Она огромным усилием воли взяла себя в руки и постаралась, чтобы ее голос не дрожал.
— Нисколько, милая. Мне как раз не спалось.
— Знаю, — девочка улыбнулась так, словно она была ответственна за недавний кошмар Анны. — Он мне сказал.
— Он? Кто тебе сказал? О чем ты? — женщина снова захотела обернуться, но что-то удержало ее от этого. Она знала, что за ее спиной лежит на столе тяжелая чугунная сковорода. Разумеется, она бы в жизни не ударила ребенка… Если это правда ребенок.
— Неважно, кто, — Николетта отмахнулась от ее слов, как от москита. — Не хотите выйти? Тут так хорошо.
— Я, пожалуй, останусь внутри, — пробормотала Анна. — Я не одета.
Девочка пожала плечами.
— Come desideri. Как хотите. Я пришла рассказать вам одну новость. Она очень смешная!
— А это не могло подождать утра?
— О нет, он сказал, я должна прийти к вам ночью, непременно. Днем вы могли меня не услышать.
— А твои родители не волнуются? — Анне вдруг пришло в голову сменить тему.
— No, они крепко спят. Но я ведь вышла ненадолго — передать вам новость, и все. Слушайте.
Николетта ехидно улыбнулась, словно замышляя жалость. Ее темные глаза блеснули под густой челкой.
— Ваш сын, Томас Эккер, убил человека. Сын священника — убийца! Ха! Вот это шутка, верно?
Глаза девочки сверкали неподдельным весельем, а сама она зашлась в неистовом хохоте. Анне казалось, что сейчас ее смех перебудит всех соседей, но дома оставались темными, словно во всем мире существовали только Анна и Николетта.
А потом смысл сказанных слов начал проникать в женщину, разъедая ее изнутри, точно яд. Что значит, Томас убил человека? Как он мог убить кого-то?
— Не понимаю, — пробормотала Анна. Грудь больно сдавил стальной обруч. — Не понимаю…
— Что тут непонятного? Раз — и прирезал, как свинью. Кровища аж капала! Вот таков он, ваш обожаемый сынок! Убийца, который упивался тем, как горячая кровь бежала по его рукам! Ну, мне пора домой, сеньора — доброй вам ночи!
Девочка, не глядя на Анну, отвернулась и вприпрыжку направилась к своему дому, насвистывая какой-то веселый мотив. А Анна стояла у окна, глядя ей вслед, и ей никогда в жизни не было так холодно, как сейчас.
Она почти не удивилась, когда следующей ночью в закрытые ставни снова постучали, и стук раздавался до тех пор, пока она не поднялась и не открыла дверь. И снова Николетта хохотала, рассказывая ей подробности убийства, а потом она снова пританцовывала по дороге домой, пока Анна, уже не таясь, сжимала в руке сковороду.
И снова…
И снова…
И снова…
Очередной стук в окно оборвался в тот самый момент, когда табурет со стуком упал на пол, сбитый дергающимися ногами Анны Эккер, которая делала последние вдохи воздуха перед смертью.
* * *
Голову Томаса прострелило такой болью, что он моментально проснулся и начал жадно хватать воздух, словно во сне он задыхался. К счастью, его пробуждение не разбудило Дарио — утомленный дорогой, мужчина спал как убитый. Томас, стараясь не шуметь, поднялся и отошел в сторону, сняв с седла флягу с водой.
В ту ночь они ночевали на дороге, примостившись под кроной раскидистого дерева. Летние ночи отдавали им остатки дневного тепла, но каждый
