— Есть ли в горах жив-человек? Откликнитесь, батыри!
Могучим эхом ответили ему горы.
Услыхали его люди.
— Кычкара Арал, заговорил Арал! — радовались люди, покидая становища и кочевья.
Большой рекой, а не ручейками пошли люди на зов Арала, и хоть было нелегко воевать пиками и дрекольями, а то просто батогами, люди не отступились, а все шли и шли в войска Арала.
Осатанел Тура-хан при виде Араловых войск. Забыл и про свою трусость, видать, и в нем вскипела кровь. Приказал он своим конникам отступать в крепость. Ведь легче из-за каменных стен встречать врага. Араловы же джигиты и народ окружили крепость. Тура-хан приказал на них лить горячую смолу, бросать камни с самой высокой башни. Три дня и три ночи не утихал бой. Такая сеча была, что Тура-хан ночью тайно покинул крепость и скрылся в степи, как в море.
Но опять лазутчики Арала донесли ему об этом, и он начал преследовать Тура-хана. На четвертый день джигиты Арала вместе с ним догнали конников Тура-хана. И снова такая сеча была, что у Тура-хана осталось всего три воина, а Арал и тех потерял. Но не отступился Арал, хоть рана, и не одна, все больше раскрывалась на его теле и бока у коня закровянились. Он коршуном кинулся на всех четверых. Воинов троих поддел на пику и поочередно через плечо перекидал. Потом за Тура-хана принялся. Тот к озеру пустился. Думал хан, что раненому Аралу его не догнать в воде. Но ошибся Тура-хан. Арал последовал и в озеро за ним.
Не выплыли они оба. А сколько-то время спустя рыбаки на берегу увидали, как вдруг из воды огромный белоснежный лебедь поднялся. Полетел он на север к Камню-горам. Долго-долго слышали рыбаки радостный крик лебедя над водой…
И опять сколько-то время спустя видели люди в горах и над озерами двух дивных лебедей. Может быть, это был Арал с подругой, которую нашел в полете? Кто знает? Так в сказках говорится.
Вавила и Ермила домой тоже не воротились, в бою под Тура-хановой крепостью погибли. Прикрыли своей грудью многих джигитов Арала.
Дворец и крепость с той поры опустели. Дремучими лесами заросли к ним дороги. По сей день эти развалины люди «Шайтановым городищем» называют. А когда по ночам между развалин гуляет ветер, то будто поют камни. О славном богатыре Арале поют они.
УЛЬКИНА СЛЕЗА
Может, и не так это, но люди на Урале говорят: «Река иль гора — не человек, а след свой оставляет, да еще и подарки людям дарит, только шибко надо искать эти подарки — не враз они людям обозначаются».
Видать, крепко люди эти следы гор и рек примечали, коли сказки про них сказывали…
В одной из них так говорилось: будто внучка могучего Тобола-реки, дочь Уя, махонькая, тихая, как утренний ветерок в лесу, Санарка такой людям подарок дала, что славу об Урале по всему свету пронесла, и все через Улькину слезу получилось.
Была Улька, как все девчонки другие. С малых лет отцу с матерью золото мыть помогала. Известно, в старое время ребятишки в горщицких семьях заправскими работниками считались, наравне с отцами рабочую жизнь хлебали.
Помахай-ка весь день от зари до зари лопатой песок с земли в вашегерд (это в десять годов-то, а бывало и меньше!), когда солнце нещадно палит иль ненастье навалит.
Редко отдых ребятам выдавался… Ну, а когда праздник придет или свадьба наступит в семье, бежали ребятишки на речку, купались, играли, а то на берегу цветные камешки искали, а потом домой ворочались и, будто заветный клад, свои туески с камешками несли.
Не раз подкатывали скупщики к ребятишкам — на их камешки поглядеть. Знали окаянные торгаши, что среди цветной гальки на дне туеска нет-нет, да вдруг самоцвет обозначится: то турмалин блеснет, то розовый или с дымкой топаз улыбнется, а то кристаллик граната будто рассмеется.
Любила и Улька камни на берегу Санарки перебирать.
То ли характером она была неразговорчивая, то ли понимала, хотя и маленькая, что не из видных на свет уродилась — тоненькая, как травинка засушливым летом в лесу, с косицей в три рыжих волоска и длинными не по туловищу руками, только часто чуралась она ребятишек.
Говорят, редкий человек совсем некрасивым родится — и правда, что-нибудь да есть в нем такое, — поглядишь и обрадуешься.
Редкие глаза были у девчонки. Часто бывают люди с голубыми глазами, у одних то ссиня, как в зимнюю пору под вечер, то сголуба, точно весенняя вода в половодье. Улька же имела голубые, ясные и с таким блеском, будто луч солнца в глаза ее заглянул и навовсе в них остался.
Недаром отец часто ей говорил:
— Эх, Улька, ну и глаза у тебя, чисто хрупики вставлены.
— Тять, а тять! Рази есть такой камень! — спрашивала Улька. — Намедни Феклушка говорила, будто у отца она видала. В старой шахте обозначился!
— Нет, Улька, никто не видал у нас на прииске хрупик, — отвечал ей отец.
— Тять, а можа, доведется тебе натакаться, покажешь мне?
— Знамо покажу. А вот вырастешь до девок и сама найдешь, ежели по моей тропе горщицкой пойдешь да с кайлой дружбу заведешь, — шутил, бывало, над Улькой отец.
Как-то раз она сидела на берегу у старой подмытой водой березы и гальку перебирала — красивенькие, обкатанные сердолики среди нее не попадутся ли ей.
Говорят, нет границ ребячьей думке, и верно, будто наяву все Ульке представлялось, о чем ей тогда думалось.
Вот видит она, как по спокойной глади реки золотая лодка плывет. Тихо, тихо кругом. Ни единый листок на березах и черемушке не шевелится.
Лодка ближе и ближе к ней подплывает, а в лодке той девица-красавица поет.
Трудно Ульке на нее глядеть. Глаза режет блеск ее сарафана. А сарафан тот весь из каменьев дорогих. И лента в косе яхонтом отливает.
Вдруг девица в лодке поднялась на берег, камень голубой как кинет, а за ним другой.
Сбрякали камешки о гальку и… проснулась Улька.
«Ох! Как крепко я спала. А я думала, все это правда», — удивилась Улька и уставилась на речку: не увидит ли она опять ту же лодку золотую?
Но кругом еще тише стало. Из-за дальних сопок сумерки пришли, туман с реки по еланям лентами пополз.
«Побегу домой, а то мамка ругаться будет!» — решила Улька и зачерпнула напоследок песок с мелкой галькой в ладонь. Тряхнула раз-другой и замерла на месте: на ладошке ее сверкнул камень голубой, потом еще.
В сумерках камешки живым огоньком горели. От радости Улька обомлела. Камешек, что поменьше был, кинула в туесок, а который побольше, в кулак зажала и ветром домой понеслась.
Вот уже и сопка, где прииск притулился, вот и дедову копушку увидала, а за ней — родная изба, что из земли одним глазком на свет глядела.
Вдруг за спиной у Ульки зазвенели колокольцы. Оглянулась она, и ноги у нее от страха подкосились: во весь мах по дороге тройка лошадей неслась. На козлах маячил кучер в петушиной шапке.
Вот уж кони совсем близко. Еще ближе.
— Дави! Дави! Ха-ха! Червяка! — орал хозяин прииска, тыча жирным пальцем на девчонку, но враз глаза его остекленели. Увидал он в руках у Ульки туесок.
— Стой! — крикнул хозяин кучеру. — Кажись, еще забава! Отыму у девки туесок.
Шаром выкатился с коробка и кинулся он к Ульке. Уцепился за туесок, но девчонка его еще крепче к груди прижала. Видать, решила ни за что его хозяину не отдать.
Дальше все приключилось скорее, чем эхо долетело до гор и обратно: вырвал хозяин у Ульки туесок. Пнул ногой в грудь, в то самое место, где ее сердце билось. Резанул Улькин голос тишину и где-то совсем близко замер.
А тройка была уже далеко, и пьяные крики господ за сопку унеслись.
Сбежались люди. Смотрят на канаву, а в ней Улька лежит — без кровинки в лице. Только большая, как самая чистая вода, слеза из-под ее закрытых век скатилась и застыла на щеке.
Крепко стиснул зубы отец Ульки. Поднял с земли дочку и припал к ее маленькой груди, но сердце уже не жило. Он еще пуще дочку к своему большому сердцу прижал, и в это время у нее кулачок разжался и на землю камешек упал. Кто-то поднял его, поглядел в потемках и тихонько прошептал:
— Ни дать, ни взять, как Улькина слеза, — чистехонькая, окаменелая.
Но не до камней было людям. Такая злоба поднялась на хозяина у всех, что попадись он в ту пору — несдобровать бы варнаку!
— Проклятый! Кровопиец окаянный! — кричали они, неистовствуя.
Но потихоньку разошлись люди. Затих крик и плач матери и родных убитой Ульки.
Откуда ни возьмись — ветер поднялся. Туча черная небо все закрыла. Пошел дождь. Будто хотел смыть он с земли слезы и кровь маленькой Ульки, что первая нашла редкий камень — хрупик, или, как ученые его называют, эвклаз — один из самых редких самоцветов. Только в двух местах во всем свете был найден этот камень — у нас, на Санарке-реке, да в далекой Бразильской земле…
