неизменно оценивалась политическими мерками. Неспособность справиться со «спущенными сверху» производственными заданиями могла быть истолкована руководителями местных партийных организаций как «политическая» ошибка. В таких условиях многие инженеры стремились совершенно отойти от сферы производства, находя себе убежище в стенах научно-исследовательских институтов, где их возможные неуспехи не столь бросались в глаза. Американский историк, обративший внимание на это явление, назвал его «бегством от производства» [2].
Другой важной причиной сужения профессионального кругозора советских инженеров, действие которой ощущается и поныне, было изменение системы их профессиональной подготовки. Обучение инженеров было исключено из сферы компетенции Министерства образования — органа, заинтересованного в подготовке широко образованных специалистов, и препоручено промышленным министерствам, чьи педагогические институты ставили перед своими выпускниками лишь узкие технические цели [3]. Преподаватели этих институтов избегали касаться вопросов, имеющих отношение к политике или социальной справедливости, и ограничивались научно-техническими аспектами профессии. Советские инженерные институты взялись производить новый тип инженера в громадных количествах, и неофиты довольно быстро вытеснили инженеров дореволюционной выучки. В десятилетия, последовавшие за 1930 годом, Советский Союз готовил больше инженеров, чем любая другая страна; однако это были инженеры с чрезвычайно ограниченным кругозором, вся подготовка которых нацеливала их лишь на увеличение объема производства, в ущерб всем прочим факторам. Образование, которое получали новые советские инженеры, было более узким не только по сравнению с тем, каким обладали их русские предшественники, но и по сравнению с тем, какое в то время давалось их коллегам в других странах.
Одна из особенностей, отличавших советских инженеров нового типа от их зарубежных коллег, впервые обратила на себя мое внимание во время аспирантской стажировки в Московском университете в 1960 году. Пятью годами раньше я закончил в США университет Пэрдью по специальности «химическая технология». Учась там, я был весьма разочарован ограниченностью программы. Немногие факультативные курсы, которые у меня хватило времени прослушать, казались мне лишь крохотными окошками в тот большой и сложный мир за пределами термодинамики и дифференциальных уравнений, который я хотел исследовать. После окончания университета Пэрдью я короткое время работал инженером, а затем продолжил обучение, на сей раз в аспирантуре Колумбийского университета, где стал специализироваться по истории науки и техники. Меня особенно интересовало развитие этих областей в России, и именно поэтому в 1960 году я отправился в Москву на годичную стажировку.
В то время я еще ощущал некоторую принадлежность к сообществу инженеров и потому, оказавшись в Союзе, стремился найти студентов, обучавшихся инженерному делу, и поближе с ними познакомиться. Однако в Московском университете таковых не оказалось — как не оказалось их и в Ленинградском университете, который я также посетил; как выяснилось, все будущие инженеры обучались в специальных технических институтах. Наконец, на одной студенческой экскурсии по окрестностям Москвы я все-таки встретил девушку, которая сообщила, что она — инженер. «Инженер какого профиля?» — спросил я. «Мой профиль — шарикоподшипники для бумажных фабрик», — последовал ответ. «Так вы, стало быть, инженер-механик», — продолжал я. «Нет, — отвечала она, — я инженер по шарикоподшипникам для бумажных фабрик». Я с недоверием сказал: «Не может же быть, чтобы у вас был диплом по специальности "шарикоподшипники для бумажных фабрик"». В ответ девушка заверила меня, что именно такая специальность значится в ее дипломе.
В последующие десятилетия я заинтересовался историей советского инженерного дела и, в частности, тем особым влиянием, которое оказывали инженеры на политическую и экономическую эволюцию Советского Союза. Обратившись к истории Петра Пальчинского, я понял, что большинство отличительных особенностей инженерного дела в Советском Союзе восходят ко времени его гибели, то есть к концу 1920-х и началу 1930-х годов.
Взгляды Пальчинского на инженерное образование находятся в вопиющем противоречии с позицией людей, ставших заправилами советского инженерного дела на полувековой период власти Сталина, Хрущева и Брежнева. В течение этого периода инженерное образование доминировало над всеми прочими его видами — в значительной мере потому, что в Советском Союзе практически не существовало неспециализированных учебных институтов общеобразовательного типа, столь распространенных в Соединенных Штатах, Великобритании и других западных странах [4]. Советские студенты обучались либо в университетах (число которых составило 40 в 1959 году), либо в отраслевых институтах (которых тогда же имелось 656, не считая институтов заочного и вечернего обучения) [5]. Ни один из этих двух типов институтов не давал выпускникам образования, которое считалось бы широким по западным стандартам, хотя лучшие из университетов — такие, как Московский или Ленинградский — в этом отношении, безусловно, превосходили отраслевые институты. К сожалению, вклад первых в общее количество выпускников был ничтожно мал по сравнению с вкладом последних, например, в период с 1930 по 1960 годы 88 % советских граждан, имевших высшее образование, получили его в специализированных институтах, не принадлежащих к университетской системе [6].
Неспециализированные общеобразовательные курсы — в особенности курсы гуманитарных наук, как их понимают на Западе — не играли практически никакой роли в советской образовательной системе сталинского и пост-сталинского периодов. Напротив, советских студентов уже на ранней стадии ожидал выбор специализации, нацеливавший все их обучение на овладение конкретной профессией. И специализации определялись очень узко и жестко; как замечал ведущий американский специалист по советскому образованию в 1960-е годы Николас ДеВитт, «профессиональная специализация в Советском Союзе гораздо более подчеркнута, чем где бы то ни было еще в мире» [7]. Именно эта тенденция порождала образчики специализации, подобные тому, которым в свое время изумила меня вышеупомянутая московская знакомая, заявив, что она — «инженер по шарикоподшипникам для бумажных фабрик». Некоторые специальности давали более узкую ориентацию, чем другие. Советский студент, решивший специализироваться в области литературы, международных отношений или истории искусства, разумеется, получал определенное представление о социальных вопросах. Однако в инженерных вузах страны не было традиции, подобной той, которой придерживались, если взять в качестве примера Соединенные Штаты, даже такие предметно-ориентированные инженерные институты, как университет Пэрдью или Калифорнийский и Массачусетский технологические институты, включавшие в свои программы ряд общеобразовательных и гуманитарных курсов. Студенты советских инженерных вузов обучались не машиностроению, гражданскому строительству или электротехнике, как это было принято в большинстве других индустриальных стран, но выбирали одну из сотен мелких «дочерних специальностей». Исследователь из Джорджтаунского университета Харли Болзер описал эту тенденцию как продукт тридцатых годов: «Каждый комиссариат стремился готовить свои кадры по специальностям, столь узким, что это граничило с абсурдом… Комиссариат тяжелой промышленности готовил инженеров, специализирующихся по компрессорам для каждого типа оборудования. Комиссариат легкой промышленности настаивал на раздельной подготовке инженеров, специализирующихся на изготовлении масляных красок и прочих красок. Комиссариат сельского хозяйства готовил агрономов, специализирующихся по от дельным растительным культурам, и ветеринаров для каждой породы животных» [8].
