— Я знаю все, — скромно улыбнулся художник.
— Вот и отлично. Так где же ваш товарищ? Харин Владимир Григорьевич, девятьсот восьмого года рождения, — добавил он, глядя в папочку, которую ему дала секретарь директора.
— Этого я вам сказать не могу. Не знаю. Но думаю, что с ним что-то случилось.
— Почему?
— Не может же человек вдруг отправиться куда-то в пижаме, не предупредив никого. И даже если он уехал с гостями, он бы наверняка позвонил, не такой он человек, чтобы плевать на других.
— Не все сразу, Ефим Львович. Во-первых, почему в пижаме?
— Владимир Григорьевич перенес инсульт, поправлялся плохо, еле ходил, все больше в комнате, и почти всегда в любимой своей пижаме, теплая такая, вельветовая.
— И вчера он тоже был в ней?
— Когда к нему пришли, да. К тому же еще вчера врач наш Юрий Анатольевич Моисеев проверял, вся одежда Владимира Григорьевича на месте, нет только этой самой пижамы и тапочек.
— Вы говорите, он был в пижаме, когда к нему пришли. А кто приходил к нему?
— Молодой человек и девушка. Уже второй раз. Приятели внука Владимира Григорьевича.
— Приятели внука?
— Ну да. Внук у него штурман дальнего плавания, а больше из родных никого.
— А когда они приходили?
— Первый раз три дня назад, а второй — вчера. Сразу после завтрака.
— Вы их видели?
— Да, я провел их первый раз к нему в комнату. Шестьдесят восьмая комната на втором этаже. И вчера видел, когда они шли по коридору.
— К комнате Харина или из нее?
— Они шли к нему. Совсем еще молодые люди, лет по двадцать пять.
— Фамилий их вы, конечно, не знаете?
— Нет.
— Вы — человек наблюдательный, Ефим Львович, вы не заметили ничего необычного в поведении Харина после первого посещения?
— Заметил. Он… даже не знаю, как сказать… как будто Владимира Григорьевича подменили.
— Он расстроился?
— Наоборот. То еле ползал по комнате с палочкой, а то, представляете, пошел. Это вам врач подробнее расскажет.
— Это физически, а настроение?
— Какое может быть настроение у человека, который вдруг выздоровел? Причем не от ангины какой-нибудь. Это как воскрешение. Вы человек молодой, вам этого не понять, когда буквально сил нет ноги таскать, а Владимиру Григорьевичу, не забывайте, семьдесят восемь годков. И, кроме инсульта, был у него и инфаркт раньше, и гипертония стойкая. А тут вдруг узнать его нельзя, представляете? Прямо светился весь. И потом, товарищ старший лейтенант, меня еще одно обстоятельство настораживает.
— Какое же?
— У него бритва электрическая какая-то необыкновенная, внук подарил. Бритва, и правда, хороша. Он меня раз заставил мою «Агидель» принести для сравнения. Моя грохочет, словно в руке трактор держишь, а его только шипит и бреет — чудо. Да еще с аккумулятором, месяц можно бриться без подзарядки.
— Неужели месяц?
— Месяц, — с гордостью сказал Ефим Львович. — Вы не представляете, как Владимир Григорьевич ее бережет. И волосики все щеточкой аккуратно вычистит, и продует, и оботрет. А, вспомнил, фирма «Норелко».
— Не слышал.
— Есть такая. Внук его все время на заграничных рейсах плавает. Штурман он дальнего плавания. Сейчас он где-то в Тихом океане. — Ефим Львович сказал это с гордостью, будто был это не Володин, а его внук. У него самого внуков не было, а две внучки благополучно стали на брачный якорь и в дальние плавания не собирались. — Так я к чему? Если бы Владимир Григорьевич собирался уехать на несколько дней, он бы бритву свою не оставил, это уж вы мне поверьте.
— А он ее не взял?
— В том-то и дело, что не взял. Я зашел, будто спросить что-то у соседа его Константин Михайловича, а сам глянул в тумбочку, где всегда бритва лежит. На месте.
— Вы наблюдательный человек.
— Глаз художника, — скромно сказал Ефим Львович.
— Вы меня простите, конечно, — улыбнулся Кравченко, — но зря вы не стали следователем.
— Я иногда и сам так думаю, — беззвучно засмеялся художник.
— А внук…
— Данилюк Александр Семенович, корабль «Константин Паустовский».
— Ну, вы просто… Хаммурапи настоящий.
— Простите?
— Это я так… Вас не затруднит попросить ко мне лечащего врача? А то я и в лицо его не знаю.
— Он не лечащий. У нас ведь не больница, а Дом ветеранов. Но это я так, для вашего сведения. Сейчас позову. Его зовут Юрий Анатольевич Моисеев, но мы зовем его между собой Юрочкой. Такой человек… Иной раз думаю, может, заболеть для разнообразия, и тут же себе говорю: ты что, Юрочку огорчить хочешь? Это я шучу, конечно.
— Понимаю, — вежливо кивнул старший лейтенант. Было ему как-то покойно здесь, в прохладной библиотеке, разговаривать со старым… как он сказал… бригадмильцем… было приятно. И само исчезновение было какое-то… благородное, что ли, как в заграничном детективе каком-нибудь. Все так чинно, благородно, инсульт, пижама вельветовая, бритва заграничная, внук, корабль… Тихий океан, штурман. Неплохо бы, конечно, попросить майора направить его для опроса этого штурмана.
«Товарищ майор, — сказать, — мне тут по поводу пропавшего из Дома ветеранов командировочку выписать надо».
«На сколько?» — не поднимая головы, спросит майор.
«Дней на десять».
«Чего так долго, ты в своем уме? Куда это?» «Да на Тихий океан».
Да, вот тебе и мушкенум. Черт-те что за чепуха в голову лезет, уснешь здесь, пожалуй, в библиотеке.
Должно быть, устал старший лейтенант, совсем сбился с ног от постоянной спешки, и вправду задремал ненароком, потому что вдруг увидел перед собой молодого человека в халате и понял, что это врач.
— Здравствуйте, — сказал он и вовремя спохватился, что чуть было не сказал «Юрочка», — Юрий Анатольевич?
— Да, Юрий Анатольевич Моисеев.
— Кравченко Виктор Иванович. Прислали меня помочь…
— Я понимаю.
— Я уже немножко в курсе дела. Вам, строго говоря, угрозыск и не нужен.
— В каком смысле?
— У вас свой сыщик есть, художник Ефим Львович.
— А… — улыбнулся врач. — Это верно. Вездесущ и всезнающ. И добрейшая при этом душа.
— Приятный человек. Он какой художник?
— Театральный. Знаете, декорации, костюмы…
Старший лейтенант вдруг сообразил, что не был в театре, наверное, год, а может, и два. Когда ехал после демобилизации поступать в Московскую школу милиции, голова кружилась от счастья: столица, Третьяковка, Большой, Художественный, Театр на Таганке… Да вот как-то замотался с пропавшими без вести, хорошо еще, если выкроишь время подремать перед телевизором. Плохо это, неправильно. Система нужна. Майор Шкляр им все время твердит: в милиции, как в футболе, порядок бьет класс. Мол, если ты и не такого высокого класса сыщик, но порядок знаешь и блюдешь, всегда своего добьешься.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
