как вездесущая инквизиция дышит ему в затылок.
— Святая инквизиция печется о нашем благе, — настаивает монах. — Я здесь, чтобы поддержать вас. Мы можем беседовать столько времени, сколько потребуется.
Франсиско не отвечает. Глаза его блестят.
— Вы же ученый человек и не можете так глубоко заблуждаться. Наверняка что-то смущает ваше сердце. Доверьтесь мне, и я обязательно помогу.
Франсиско пытается поднять руки. Ржавые цепи звенят.
— Откройтесь мне, — уговаривает его доминиканец. — Я постараюсь понять.
Для пленника эти слова — просто бальзам на душу. Первые человеческие слова с тех пор, как его увели из дома. Однако он не спешит с ответом, ибо знает, что ему объявлена война не на жизнь, а на смерть.
19
Какая-то тень легла на стол из рожкового дерева. Пятеро учеников и учитель вздрогнули: внезапное появление брата Бартоломе их напугало. Дальше занятия проходили под его наблюдением.
По окончании урока Альдонса, с трудом передвигая ноги, принесла комиссару чашку шоколада и пирог с инжиром. Диего извинился, забрал перо и тетрадь и ушел. Позже за ним последовали Исабель и Фелипа. Комиссар по этому поводу ничуть не расстроился, знай себе улыбался и гладил кота. А Франсиско остался: ему хотелось послушать, о чем монахи будут говорить с мамой. Мальчик уселся на пол и сделал вид, что внимательно рассматривает карту.
— Вы храните книги в надежном месте? — спросил комиссар, шумно прихлебывая шоколад.
— Я все сделала как велено.
— Это опаснейшие сочинения, — проговорил брат Бартоломе, набив рот пирогом. — И потом, их слишком много.
— А вот муж, — робко заметила Альдонса, — всегда сокрушался, что их слишком мало. Ничтожно мало по сравнению с библиотеками Лимы, Мадрида и Рима.
— Да ладно! — расхохотался доминиканец, плюясь крошками. — Что за нелепые сравнения! Тут вам не Мадрид и не Рим. Мы живем в глуши, где полно безбожников и прочих грешников. Здесь никто не заводит домашних библиотек. Вот еще вычуры!
То же слово — «вычуры» — употребил когда-то в Ибатине злобный коротышка брат Антонио Луке. Альдонса потупила опухшие от слез глаза.
— Видал я похожие собрания и в других домах… — Брат Бартоломе отряхнул рясу и поднял брови домиком. — Да, вот именно. И все же… — он замолчал, откусил еще кусок пирога и запил его изрядным глотком шоколада.
— И все же… — вступил в разговор брат Исидро, помогая доминиканцу вернуться к прерванной мысли.
— Ах да. — Брат Бартоломе снова отряхнул облачение. — Я хотел сказать, что это довольно ценные книги.
Альдонса растерянно заморгала. Франсиско поднял голову от разноцветной карты и уставился на тушу в черно-белом одеянии.
— Ценные?
— Да, дочь моя.
— Раз так, я их продам, святой отец. Хоть сейчас, вы же знаете.
Брат Бартоломе похлопал себя по ноге, подзывая своего любимца. Кот выгнул спину, широко открыл горящие глаза и одним махом вскочил на колени к хозяину.
Доминиканец запустил пальцы в густую белую шерсть:
— Не будем спешить.
— Я не хочу хранить эту библиотеку в доме. Вдруг она навлечет на нас новые беды, принесет еще большее несчастье. В книгах яд, вы же сами говорили.
— Но если ты их продашь… — монах ласково теребил толстый кошачий хвост, — то рискуешь отравить покупателя.
Альдонса закусила губы и торопливо поправила прядь волос, выбившуюся из-под черной накидки.
— Но нам нужны деньги, — проговорила она с мольбой в голосе. — Мне семью нечем кормить. У меня на руках четверо детей. Только поэтому я и хотела продать…
— Мы что-нибудь придумаем. — Брат Бартоломе допил шоколад, смачно облизал изнутри края чашки и поставил ее на стол.
— Не знаю, что тут можно придумать, просто не представляю. — Тыльной стороной руки Альдонса отерла испарину, выступившую на лбу.
— Ладно, пока никому о них не говори. Так книги в сундуке?
— Да, да.
Монах наклонил свою огромную голову к самому уху женщины и прошептал:
— Следует подождать подходящего момента.
Какого такого момента? Альдонса ничего не понимала. Доминиканец пояснил:
— Подходящего момента, чтобы сбыть книги с рук. Или просто отдать, пожертвовать, обменять на что-то. Осторожно, чтобы никому не навредить.
— Неплохо было бы что-то за них выручить, — жалобно произнесла Альдонса.
— А что? Сколько? Пять монет, десять, двадцать? Разве ты умеешь торговаться? Ничего, я тебе помогу. Вы ведь со мной согласны? — обратился комиссар к брату Исидро, застав того врасплох своим вопросом.
Монах вздрогнул, и его глаза, как всегда в минуты испуга, выкатились из орбит и полезли на лоб.
— Разумеется!
Женщина взяла со стола пустую чашку и отнесла на кухню. Необходимо было заняться каким-то будничным делом — от этого монаха просто голова шла кругом. В кухне она принялась яростно щипать себя за руки: пусть страдает плоть, раз душа не может терпеливо сносить испытания. С физической болью справляться проще, и слезы от нее не такие горькие. Поплакав, Альдонса почувствовала облегчение и вернулась в гостиную.
Комиссар подождал, пока она сядет за стол, и насупился, приготовившись открыть какую-то важную тайну.
— Альдонса, я пришел, чтобы наставить тебя на путь истинный.
Несчастная испуганно сжалась, как зверек, настигнутый охотником.
— Падре, я всегда была доброй католичкой…
— Вне всякого сомнения. Но Господь решил испытать тебя. Он всегда подвергает испытаниям лучших, это свидетельство Его великой милости. Так радуйся же: ты — одна из избранных. И не забывай, ты исконная христианка, в твоих жилах нет ни капли нечистой крови. — Тут доминиканец метнул взгляд на брата Исидро, который немедленно сделал вид, будто внимательно рассматривает деревянное распятие, висевшее у него на шее. — Так вот, дочь моя… Чем сильнее Бог любит своих верных рабов, тем строже с них спрашивает.
Альдонса сидела, подперев кулаками подбородок. Лицо ее выражало глубокую скорбь. А брат Бартоломе продолжал:
— Ты что же, не понимаешь? Ничего сложного в этом нет: только самые достойные способны всё вытерпеть и не отречься; только они своими страданиями славят Господа. Нечестивцам страдание неведомо, они богохульствуют, хитростью пытаясь его избежать. Дорогая Альдонса, ты избрана Богом. Потому с тобой и стряслось… то, что стряслось.
Из глаз женщины закапали слезы. Брат Бартоломе глубоко вздохнул, оперся ручищами о колени и встал. Кот сполз на пол и нахально прошелся по карте, разложенной на полу. Франсиско испытал острое желание выдрать зверюге усы. Брат Исидро и Альдонса тоже поднялись. Монахи удалились, и в доме вновь воцарилось траурное безмолвие.
♦ ♦ ♦
Франсиско пытается коснуться руки доброго брата Уруэньи, но неподъемные цепи сковывают движения.
— Говорите же, — подбадривает его монах.
— Сан обязывает вас хранить секреты, не так ли?
— Да, сын мой.
— А если человек попросит сохранить его слова в тайне, вы тем более
