Не глядя на меня, сразу же спросила резко:
— Родриго, что случилось?
Он пожал плечами:
— Ничего. Жак боится меня так же, как и остальные слуги. Только и всего.
Она остро взглянула в мою сторону.
— А этот дикарь?
Он усмехнулся:
— Этот дикарь, мама, меня не боится. И не понимает, почему надо бояться. Мы с ним общаемся совсем неплохо. С ним интересно.
Она посмотрела на меня с недоверием.
— С ним?
— Мне интересно, — повторил ребенок упрямо. — Он рассказывал мне их… легенды. Это интереснее, чем слушать Ипполита или Винченца.
— Может быть, — спросила она с надеждой, — тебе пора учиться у Уэстефорда?
Он энергично помотал головой:
— Ни за что! Меня не интересует его дурацкая магия.
Она снова посмотрела на меня с недоверием.
— А что, этот Дик рассказывает тебе про оружие?
— Нет, мама, — ответил он капризно, — он не рассказывает про оружие, но все равно слушать его интересно!
Ее взгляд перебегал с меня на малыша и обратно, наконец она покачала головой.
— Нет, я не могу доверить, чтобы он рассказывал тебе хоть что-то, чего еще не слышала я. Я тебя очень люблю и не хочу, чтобы с тобой хоть что-то случилось!
— Мама! — сказал он еще капризнее.
Она, не поворачивая головы в мою сторону, произнесла:
— Дик, на кухню.
Я как можно быстрее исчез.
Через часок во двор вышел Адальберт, сощурился от яркого солнца, крикнул:
— Дик! Закончишь на кухне, бегом к леди Элинор!
Я откликнулся:
— Да я могу и не заканчивая…
— Нет-нет, у тебя так хорошо получается.
— Это я умею, — ответил я с гордостью говорящего вьючного животного. — На интересной работе и сны интересные видишь.
— Да? — спросил он. — И что же ты видишь?
Я удивился:
— Конечно, баб, а что еще? Разве бывают другие сны?
Он хохотнул и удалился. Ипполит, он подавал мне мешки с телеги, сказал наставительно:
— Работай, работай, работай с утра до вечера, в конце концов твое рвение заметят, сделают тебя начальником стражи или кастеляном, и ты получишь право работать еще и ночью.
Я сделал вид, что не понял юмора, я ведь туповатый, а если сам что брякну, то не пойму, что сказал умность, продолжал таскать мешки, пока телега не опустела. Ипполит соскочил, вытер вспотевшую лысину, разгладил взмокшую бороду, присел, разминая ноги, будто полдня не слезал с седла.
— Иди к хозяйке, — посоветовал он серьезно. — Даже если не срочно, все равно старайся прийти пораньше.
— Спасибо, — сказал я горячо, — спасибо, что учите меня, неразумного!
Он отмахнулся, смущенный незаслуженной благодарностью:
— Иди-иди.
После яркого солнечного дня в холле, как в склепе, даже нижняя половина лестницы упрятана в таинственный полумрак. Зато верх сверкает в падающих из окон широких, как лучи прожекторов, полосах света. Я начал подниматься по ступенькам, на втором этаже навстречу попалась Хризия. Я заискивающе улыбнулся, она бросила на меня ледяной взгляд и произнесла строго:
— Хозяйка на четвертом этаже.
— А мне, — спросил я, — тоже на четвертый?
Она одарила презрительным взглядом.
— Естественно.
Я остановился и осмотрел ее фигуру бараньим взглядом.
— Естественно… это… я понял правильно?
— Дурак, — фыркнула она. Прошла мимо, оглянулась уже снизу. — Иди на самый верх!
— Подумаешь, естественно, — проворчал я тихонько, но так, чтобы никто не слышал. — Неестественное поведение — вот главное отличие человека от животного! А что естественно, то небезопасно…
Прошлый раз меня поразил третий этаж, но уже лестница на четвертый ввергла в нечто вроде благоговения, а когда поднялся и вступил в этот ярко-теплый желтый свет, остановился, оглушенный, словно из мрачного Средневековья вдруг попал не то в Версаль, не то в Эрмитаж. Я ни там, ни там не бывал, но представляю, что подобная роскошь только там: роскошные окна, в простенках ниши, где на постаментах статуи редкой красоты и тщательной работы, совсем не средневекового уровня, стены в барельефах. Посреди зала в небольшом бассейне, огороженном заборчиком из цветных камней, статуя из зеленой бронзы, снизу ее поливают с десяток тугих струй… настоящий фонтан, это надо же!
Я обошел бассейн, едва дыша: окно до самого полу. И тут я сообразил, что это не окно, а дверь из шести стекол, прочно соединенных в единое целое серебряными полосками и вделанных в створки.
Только бы не рассыпалась, подумал я трусливо, дверь подалась без скрипа, легкая и какая-то не средневековая. Навстречу выбежали две кошки, будто ждали за дверью, зал поменьше, еще богаче, освещен люстрами, а леди Элинор, в темно-красном платье, сидит в задумчивой позе на небольшом стульчике под стеной. На коленях все та же кошка, толстая, как кабан, с длинной шерстью. На стене в больших, словно щиты степняков, кругах синими красками намалеваны дерущиеся фигуры. Ее черные волосы снова покраснели, но не пурпурные, а по цветовой гамме к платью. Шея и плечи голые, там крупные золотые кольца скрепляют половинки ткани, одна спереди, другая сзади, чихнет — все свалится.
И еще изящная золотая цепь свисает с шеи, длинная, до живота. Ни амулета, ни медальона. Волосы тоже без всяких украшений, просто пышная грива темно-рыжих волос. И все то же безукоризненное анимационное лицо.
Я низко поклонился, надо не забывать, что я не рыцарь, а простолюдин. Но и не перебарщивать, я не простой земляной червь, а из такого места, где все обитают в неком патриархальном мире: правитель правит, а сытые и довольные крестьяне ведут достойную жизнь, к своему господину относятся как благодарные и любящие дети, а не какие-то покоренные и запуганные существа…
— Как тебе у нас? — спросила она музыкальным голосом. Пальцы ее сами по себе перебирали кошачью шерсть, чесали противную тварь за ушами, а та жмурилась и скрипела, как несмазанные сапоги. — Осваиваешься?
— Спасибо, ваша милость, — ответил я и подпустил в голос побольше тепла и благодарности. — Если бы не вы, уж и не знаю, что я бы делал!.. Слуги говорят, что я вообще выпал из своего мира, хотя какие-то они дурные… Как это можно выпасть из своего мира? А это тогда что?
Она улыбнулась.
— Ты прав. Это теперь твой мир. Люди как, понравились?
Я ответил с некоторой заминкой, стараясь, чтобы она заметила мою неуклюжую попытку смягчить ситуацию:
— Да люди тоже ничего. Правда, больно злые, раздражительные. Ну а так…
— А ты никогда не раздражаешься?
Я покачал головой:
— Дык не из-за чего. Я всегда всем доволен. Как говорил мудрый дядя Том, что жил в хижине, все к лучшему в этом лучшем из миров. И люди в нем все хорошие, как говорил другой… Если с ними по-доброму, то и они по-доброму…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
