руке губку, покашливая время от времени, чтобы обратить на себя внимание. Мальчишка на третьей парте кидал бумажные катышки в спину товарища впереди, другой тихонько мяукал, а на задних партах списывали друг у друга домашнее задание по алгебре. Но Велю Тонкошеев ничего не видел, ничего не слышал; он с нарастающим ожесточением шагал по комнате, продолжая одной рукой пощипывать свою редкую бороденку, а другой крепко сжимая в кармане единственную пятидесятилевовую бумажку. Ученик у доски кашлял, чихал, надеясь, что ему разрешат сесть на место, и, не дождавшись, начал рассказывать урок сначала.
Необычное поведение учителя наконец привлекло внимание класса, ученики насторожились. Все примолкли и с удивлением стали следить за учителем… Умолк и ученик, стоявший у доски.
«…То купи, другое купи, а черт знает, как это сделать на пятьдесят левов, — думает учитель. — Кило масла. Пусть не кило, а полкило. Даже пусть не масло, а смальц… Полкилограмма смальца — четырнадцать левов, мыло десять левов — двадцать четыре лева; лук и картофель — десять левов, значит — тридцать четыре лева. Полкило брынзы — четырнадцать левов, вот уже сорок восемь. А суповая косточка, яйца, фасоль… Хотя бы кило фасоли взять. Только кило, но как это сделать, если остается всего два лева, а эти разбойники продают ее по восемь левов? Тьфу! Ну и дороговизна! Безобразие!»
Учитель Велю Тонкошеев, совсем уже не владея собой, зашагал еще торопливее, с раздражением теребя бородку. Вдруг он с отчаянием взмахнул рукой, и его хриплый голос прогремел в немой тишине:
— Восемь левов кило фасоли! Скандал!
Вызванный к доске ученик в испуге отшатнулся к стене. Остальные, вытаращив глаза, с изумлением смотрели на учителя. Он опомнился, растерянно поднял голову, попытался улыбнуться, но не мог. Схватив с кафедры журнал, он хлопнул дверью и без оглядки побежал по коридору.
НАДГРОБНАЯ РЕЧЬ
Щуплый, с маленькой бородкой, человечек в очках забрался на вырытую из могилы землю, одернул пиджачок, пригладил ладонью стоящие торчком волосы, прокашлялся и начал:
— Во имя отца и сына и святого духа — аминь.
Опечаленные друзья мои!
Мы собрались здесь, чтобы проводить к вечному жилищу примерного отца и супруга, нашего незаменимого друга и товарища, неутомимого общественника, преданнейшего и горячо любимого детьми учителя Костадина Тихова. Родившись в тысяча восемьсот восемьдесят четвертом году, он с юных лет обнаружил склонность к наукам и, несмотря на бедность, в труде и лишениях окончил местное училище. И в то время, когда перед ним открылись двери всех государственных учреждений и он мог поступить и в городскую управу, и в банк, и всюду, куда бы ни пожелал, он предпочел посвятить себя молодому поколению и принял тяжкий крест учительства. В своем заявлении министерству он даже не упомянул, в каком селении нашей родины он желает учить маленьких болгар, ибо ему это было безразлично, и потому его назначили в город Трын. Пять лет он сеял там науку и просвещение и завоевал сердца жителей, но местный правительственный депутат назначил на его место своего племянника, а покойного переместили в город Айтос. За три года работы в школе и вне ее он основал там бесплатные детские столовые и вечернюю школу, после чего сестра околийского управителя заняла его место, и его перевели в Белоградчик. Еще молодой, полный энергии и желания быть полезным народу, он работал и там не покладая рук, но был переведен в Свиленград, потому что акцизному начальнику понравилась его квартира. На следующий год мы узнали, что он учительствует где-то в деревне под Ломом. Там он попытался основать кассу взаимопомощи, но местный ростовщик оказался причиной его перевода в Кулу, где он не пробыл даже года и был вынужден посреди зимы вернуться со всей семьей в свой родной город Нова Загора. Здесь нужды в учителях не было, и ему пришлось, спасая семью от голода, заняться составлением жалоб и прошений для крестьян, но, преследуемый местными адвокатами, он снова стал искать места и был назначен учителем в Разлог. Там он заложил основы кооператива древообделочников, но местный шеф правящей партии промышлял торговлей лесоматериалами и вынудил его на следующий же год уехать в Кнежу. Оттуда нам сообщили, что его переместили в Малко Тырново, затем в Троян, Перуштицу и так далее. И вот наконец третьего дня пришла скорбная весть, что на дороге к новому месту назначения, деревне Крива Река Разградской околии, охотники нашли его почти окоченелого, от холода. В безнадежном состоянии его привезли сюда, в родной город, к близким, но было уже поздно. В три часа ночи он навсегда закрыл глаза с глубокой верой в людей и в торжество добра и правды на земле.
Безутешная мать, несчастная супруга и горемычные сироты, не рыдайте, не плачьте над открытой могилой, готовой принять и приютить его, потому что в ней он, примерный отец и супруг, незаменимый друг и товарищ, неутомимый общественник и горячо любимый детьми учитель Костадин Тихов, отдохнет, успокоится и обретет наконец долгожданную и столь желанную уверенность в завтрашнем дне.
ТАКТИКА
Свиньи, куманек, доходное дело! Сговорились мы с Теню Казаком, сложились и решили купить сто голов черной породы, из тех, длиннорылых, да походить потом по деревням. И за партию поагитировать, и свиней с барышом распродать. Казак со своим парнишкой отправился под Бургас, а я остался на месте. Я ведь тут нарасхват, отбою нет от всяких чиновничков, обходчиков, лесников, так что дел по горло. Весь день на ногах: увольняю, назначаю, перевожу с места на место. Ну, и люди в долгу не остаются: кто комиссионными отблагодарит, кто — натурой. В общем, жить с грехом пополам можно. Наши сейчас у власти — отчего же не услужить людям.
Так, значит, поехал Казак, подобрал товар, отсчитал деньги и двинулся обратно. И вот прибегает ко мне его мальчонка и говорит, что они с отцом остановились на окраине города и что все благополучно, только две свиньи подохли по дороге. Пошел я туда, гляжу — свиньи подходящие. Годовалые, крупные, но немного скучные. Устали с дороги, думаю. Ничего — день-другой отдохнут, подкормим их, и опять у них уши торчком.
— Монеолу, — говорит мне Казак, — по правде сказать, я побаиваюсь. Не нравятся мне эти свиньи. Ты не теряй времени, сходи к ветеринару, пусть быстренько их осмотрит и выдаст разрешение на продажу. Что-то сомнительно они выглядят. Похоже, что больны, окаянные.
— Да что ты, Казак? Что ж делать, коли так?
— Коли так — поторапливайся, и больше ничего. Главное — побыстрей все провернуть.
Пустился я,
