улыбкой. Кивнув Эбинизеру, Молли поманила пальцем Красную Шапку, словно он был вышколенным псом, после чего оба покинули командный центр и скрылись внизу. Как видно, они собирались покинуть замок.
И я почувствовал себя чуть более одиноким, чем секунду назад.
Не сказать, что живот сводило судорогой, но… напряжение росло, и внутренняя дрожь никак не прекращалась. Кругом начиналась война, а мы стояли, ждали и ничего не делали.
Взорвался еще один автомобиль, на сей раз далеко на юге. Кальмар-убийца почти долетел до крыши, но Лакуна пронзила его копьем и пришпилила к столу в шести дюймах от руки Ваддерунга. Не отвлекаясь от карты, Одноглазый рассеянно высвободил наконечник, выбросил кальмара за стену и протянул копье малышке-фэйри.
К нам подошел чародей Кристос, величавый и торжественный в своей мантии поверх костюма, и прошептал что-то Эбинизеру на ухо. Старик кивнул, по-дружески стукнул меня кулаком в плечо и направился к углу крыши, по пути негромко переговариваясь со старейшиной Совета.
Стоять в одиночестве и бездельничать я не мог, поэтому схватил нейлоновую сумку и ушел в раздевалку спортзала, где занялся тем, чем обычно занимаются в раздевалках. Там было людно. Из обесточенного города то и дело прибегали эйнхерии, надевали доспехи и хватали оружие из оружейного сейфа.
Я успел раздеться до трусов, когда мужчина размером с небольшого белого медведя захлопнул шкафчик и удалился, по пути застегивая накладку на предплечье, и в раздевалке не осталось никого, кроме меня и джентльмена Джонни Марконе.
Барон-разбойник Чикаго в майке и слаксах надевал чешуйчатый жилет из какого-то высокотехнологичного материала. Судя по тесной посадке, броню изготовили на заказ. Я лишь однажды видел Марконе без костюма, и в тот раз он находился в скверной форме. Несмотря на возраст, барон отличался телосложением боксера-полутяжеловеса. Мускулы его предплечий натягивались, как стальные канаты. Наконец Марконе справился с жилетом, надел рубашку и стал застегивать ее на все пуговицы.
– Вы забыли следующий шаг в процессе одевания, Дрезден? – спросил он, не глядя на меня. – Или это что-то вроде сексуальной рекогносцировки?
– Перепалка в раздевалке? Неужели? – Я с громадным достоинством натянул джинсы, по штанине зараз.
– Я-то думал, такие разговоры вам по душе, – парировал Марконе.
Я фыркнул и продолжил одеваться. Марконе нацепил портупею с пистолетом под каждой подмышкой.
– Чуть раньше я видел, как вы говорили с титаншей.
Казалось, он смотрел в другую сторону, но я понимал, что барон не выпускает меня из виду.
Следующие слова были позорными и горькими на вкус, но я сумел их произнести:
– Это был храбрый поступок.
– Ого! – Марконе криво усмехнулся. – Трудно было это сказать, наверное?
– Не представляете насколько, – кивнул я и сплюнул в корзину для мусора.
Марконе влез в пиджак и разгладил его так, чтобы ткань скрыла пистолеты.
– Знаете, чем храбрость отличается от безрассудства, Дрезден?
– Любой страховой агент ответил бы, что ничем.
От шутки он отмахнулся, будто та не заслуживала реакции, и продолжил:
– Все дело в ретроспективном взгляде. Пока не увидишь долговременных последствий, любое действие будет одновременно храбрым и безрассудным. И ни тем ни другим.
– Что ж, – сказал я, – по-моему, вы только что заслужили медаль Шредингера.
Секунду-другую Марконе обдумывал мою фразу, а потом застегнул еще одну пуговицу.
– Да. Наверное, заслужил. – Он помолчал, глядя на меня. – Не припомню, чтобы вы были в зале, когда я говорил с Этне.
– Может, я наконец-то научился не лезть на рожон?
– Не в этом дело. – Марконе склонил голову к плечу и нахмурился. – Честно говоря… я не заметил бы вас только в одном случае. Если бы вас там не было.
Ладно, хорошо. Иногда и плохие парни бывают правы – более или менее. Я умолк и продолжил одеваться.
– Дрезден, – сказал Марконе, – мне нравится работать с вашей королевой. Дела она ведет просто восхитительно. Но не думайте, что между мной и вами возникла хоть какая-то личная приязнь.
– И в мыслях не было, – отозвался я.
– Вот и славно. Значит, нет необходимости объяснять, как сурово я буду вынужден отреагировать, если вы с помощью одной из типичных для вас… махинаций рискнете покуситься на мою территорию или суверенные права, обеспеченные Неписаным договором.
– В самом деле? – изумился я. – Вы что, надумали мериться тестостероном? Прямо сейчас?
– Я намерен пережить эту ночь, Дрезден, – сказал Марконе. – И сохранить все, что завоевал. Я выживальщик. Вы, как ни странно, тоже. – Он вежливо кивнул мне и продолжил рассудительным тоном, от которого мурашки ползли по коже, поскольку за этой безмятежной ширмой скрежетал нерушимый гранит: – Хочу лишь, чтобы вы знали, что я намерен продолжить начатое. Завтра я все еще буду здесь – и вы, Богом клянусь, проявите уважение.
– А если нет? – легкомысленно спросил я, но во взгляде Марконе не появилось ни капли легкомыс-лия.
– Тогда я вспомню о правах, которыми пользуюсь в рамках договора Мэб. И ваша Королева не защитит вас.
По внутренностям прошел холодок, сверху вниз, до самых пяток. Марконе накрыл меня с поличным. Я действительно покушался на его территорию, означенную в Неписаном договоре. Причем не однажды. Просто Марконе не торопился щелкать по носу Белый Совет, у которого не было ни малейшей охоты склонять голову перед обладателем меньшего влияния. Навскидку, я понятия не имел, какой будет кара за подобный проступок, но представление Мэб о правосудии трудно назвать прогрессивным. Напротив, ее позиция чертовски незыблема: нарушив закон, я заслужил бы соответствующее наказание, и статус Зимнего Рыцаря не имел бы никакого веса. Разве что перед казнью Мэб разгневалась бы куда сильнее обычного.
«Проклятье, Томас! На кой черт было втягивать меня в такие неприятности?»
– Раз уж мы откровенничаем, – сказал я, – знайте, что я по-прежнему считаю вас засранцем. И уверен, что вы в ответе за беды и несчастья многих хороших людей. И однажды я вас уничтожу.
Какое-то время Марконе сверлил меня жестким взглядом. Он не боялся смотреть мне в глаза. Давным-давно мы обменялись духовзглядом, и я прекрасно помнил его нутро – холодное, бесстрашное, хищное нутро царя зверей, по некой причине имеющего человеческое обличье.
Наконец он улыбнулся.
Такой улыбке позавидовал бы серый волк.
– Отлично, – сказал барон-разбойник Чикаго и ушел.
Я вернулся на крышу. На лицо легла влажная духота летней ночи. Плащ грузно висел на плечах. Сегодня в нем было жарко, но тяжесть зачарованной кожи успокаивала. В левой руке я сжимал посох. На одном бедре висел здоровенный револьвер пятидесятого калибра, на другом – обрез, заряженный «дыханием дракона»[10]. Плащ Стража я пристегнул к плечу, чтобы он подтверждал мою лояльность Совету, не причиняя дополнительных неудобств в этой жаре.
На восточном
