«Что ты несешь, виноград или яд?» — спросил Соломон Гурски у штуковины в небе. Она пока так и не заговорила, отвечала молчанием на все попытки с ней связаться, но, безусловно, несла хоть какой-нибудь дар. Ее появление можно было объяснить только одним образом: штуковина манипулировала черными дырами. Ни одна из цивилизаций Кругозора — области, охватывавшей большую часть западного полушария галактики, — еще не создала нанотехнологии, способной перекраивать сам континуум.
Ни одна из цивилизаций Кругозора, ни одна из федераций планетосоциумов, с которыми Кругозор граничил, никогда не сталкивалась с видом, происхождение которого не восходило бы к Точке Альфа — к полулегендарному «большому взрыву» рас, который выбросил во Вселенную Пан-Человечество.
«Только в этой галактике — четыреста миллиардов звезд, подумал Соломон Гурски. — Мы не засеяли даже половины. Наши фокусы с временем — замедление процессов восприятия, пока общение со скоростью света происходит безо всяких пауз, а плавания наших С-долевых кораблей — не длиннее, чем морские путешествия реконструированной мной эпохи, внушают нам иллюзию, будто Вселенная близка и приветлива, точно тело любовницы, и столь же хорошо нам знакома. Пять миллионов лет между Моно-Человечеством Точки Альфа и Пан-Человечеством Великого Прыжка Вдаль — всего лишь долгий вздох, глубокомысленная пауза в нашем разговоре с самими собой. Тридцать миллионов лет я совершенствовал сеть жизни в этой уникальной системе: уйма времени и пространства для того, чтобы настоящие инопланетяне догнали нас и уже превзошли».
И вновь это ощущение озноба в мошонке. Сол Гурски повелел Версалю вновь повернуться лицом к солнцу, но ментальный холод уже прокрался в его душу. Оркестр Люлли устроил для его развлечения галантное празднество в Зеркальном Зале, но тем громче в его голове выла разрушительная, стремительно летящая чужеродная масса. Когда солнечный зонтик заслонил Версаль от звезды и Сол в сумрачной спальне примостился между мягкими напудренными грудями фрейлин, он впервые за тридцать миллионов лет познал страх.
И увидел сон. Сон принял обличье воспоминания: перенесенного в иной контекст, трансформированного, воскрешенного. Ему приснилось, будто он звездолет, после пятидесяти тысячелетий смерти разбуженный теплом нового солнца, которое согрело его солнечный парус. Ему приснилось, что за время его бескрайнего сна звезда, к которой он направлялся, внезапно превратилась в новую. Она стряхнула с себя фотосферу, образовав туманность из лучезарного газа, но взрыв был слабоват: кислородно-во-дородно-азотно-углеродная плазма, притянутая гравитацией, образовала вокруг звезды углеводородный пузырь. Ауру. Яркую финтифлюшку. Соломону Гурски приснился ангел: легко скользя на тектопластиковых крыльях стокилометрового размаха, он качался на химически-термальных потоках, рассеивая семена из своих длинных, тягучих пальцев. Целый век ангел кружил вокруг солнца: сеял, подкармливал, выхаживал странные побеги, которые проросли из его пальцев — полуживых, полумеханических существ.
Похрапывая между напудренными грудями придворных дам, Сол Гурски перевернулся на другой бок и пробормотал слово — «эволюция».
Соломон Гурски был согласен стать богом философов, создателем, но не кормильцем; слишком опытным в житейских делах, чтобы соваться со своим всемогуществом в постылое будничное существование. Он увидел зелень своих произрастающих в невесомости деревьев, обширные красные плоты небесных рифов, качающиеся на солнечном ветру. Он увидел дирижабликов и медуз, беспокойные разинутые пасти пожирателей воздушного планктона, тоненькие, снабженные реактивной тягой дротики гарпунщиков. Он увидел, как за тридцать миллионов безвременных лет целая экосистема сама себя соткала из газа и энергии, он увидел, как разум расцвел и расселился по звездам, а потом состарился и погас; и все это произошло в мгновение ока, если считать по времени людей.
— Эволюция, — вновь пробурчал он, и женщины-конструкты, ничего не понимавшие в снах, ^тревожно переглянулись.
Сновидение разворачивалось своим чередом. Сол Гурски увидел Кольцо Духов и корабли, снующие между окрестными системами. Он услышал субауральную невнятицу межзвездной болтовни — казалось, в соседней комнате совещаются заговорщики. Он вгляделся в эту кутерьму развивающейся, мутирующей жизни и понял, что она очень хороша. «Не мир, а картинка», — сказал он себе и испугался за его существование.
Он проснулся. Было утро — как и полагалось на Финтифлюшке Сола. Он нормализовал уровень тестостерона в крови, сделав зарядку, а потом опрокинул Версаль темной стороной вверх, чтобы увидеть тень своих кошмаров. Последние всполохи его либидо мгновенно погасли. На расстоянии в восемнадцать световых часов астрономические величины несли мощный эмоциональный заряд. Внутренняя поверхность каждой из шести ног ИТА была оторочена крапчатой сине-зеленой лентой. Телескопический взгляд обнаружил там лесистые континенты и океаны, затянутые узорчатыми фрактальными облаками. Каждая лента-мир имела ширину двух очищенных от кожуры и отглаженных Точек Альфа, растянутых до длины в 1,3 а.е. Сол Гурски был рад, что данное воплощение не способно мгновенно рассчитать, скольким миллионам среднестатистических планет эквивалентна площадь лент; сколько сотен тысячелетий понадобится человеку, чтобы дойти пешком от вершины до вершины, где этот человек остолбенеет, точно древние конкистадоры, перед новым океаном, созерцая новый мир тысячелетней глубины.
Соломон Гурски развернул Версаль к солнцу. Прищурившись, начал высматривать в знойной дымке Финтифлюшки тонюсенькие нити Кольца Духов. Его сознание, дрогнув, переключило органы восприятия на режим тиховремени — на единственный вид времени, в котором было возможно мыслеобщение с Кольцом Духов — изначальной личностью Сола. Самоконсультация, самоисповедь.
«Связь не установлена?»
«Нет», — произнесло Кольцо Духов.
«Оно инопланетное? Его следует опасаться? Не следует ли разрушить Финтифлюшку?»
В другом времени подобная шизофрения считалась бы болезнью.
«Оно может тебя уничтожить?»
В качестве ответа Сол послал браслету из информационных текторов, который обращался вокруг солнца, визуальный образ огромного тетраэдрона.
«Тогда это — ничто, — сказало Кольцо Духов. — А раз ничто, то и бояться нечего. Может ли оно причинить тебе боль или унижение, физические либо душевные муки?»
И вновь Сол нарисовал изображение окутанных облаками стран, возвышающихся одна над другой, удивляющихся Соломону Гурски, который возомнил, будто такая уйма материи и духа создана исключительно для уничижения его, Соломона Гурски.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
