делали молча, серьезно, и когда Федорка заступился за нее, так же серьезно поднялись на него с кольями, а старуха, расстегнув ворот, показывала сквозь ячейки невода нательный крестик и кричала:
— Яка ж я холера? У меня ж хрест на шее! Холера ж любит рядиться во все белое, чистое, а на мне яка одежа?.. Штоб вона не прийшла, вы скорийше с окон занавески сымайте, скатерки сымайте да из ружий ее — в стены, в крышу…
Старуху отпустили, и до утра в домах грохали выстрелы: мужики «отгоняли холеру» пальбой в стены и потолки своих изб.
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
*⠀⠀*⠀⠀*
⠀⠀ ⠀⠀
К полудню вышли в другое село. Оно как-то вдруг явилось им, раздвинув темный густой лес. И первое, что бросилось в глаза Марии, это было красное знамя над двухэтажным домом.
И она сразу поняла: здесь Советы.
Она оглянулась на спутников. Лишь Федорка шел твердо, глядя прямо на знамя, а женщины боязливо крестились и все оглядывались на лес, словно оценивая, смогут ли добежать до него, если придется возвращаться назад.
Женщина с мальчиком взяла его на руки и, как самое дорогое, со страхом, застывшим в глазах, прижала к себе, но тот захлопал в ладоши:
— Праздник? Это праздник, мамочка?..
У околицы их обступили бородатые грязные люди в старых солдатских шинелях.
— Откуда идете? Из каких мест? — спрашивали они.
Мужчина в кожаной куртке и с наганом в деревянной кобуре у пояса вдруг скорым шагом подошел к солдатам, и они, не обращая внимания на беженцев, заспешили к лесу.
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
Глава 15
⠀⠀ ⠀⠀
Ночевала она в бедняцкой избе. Вареной картошкой без соли ее накормили даром. Впрочем, большего не было и у самих хозяев. Она сидела на полу у печки, а за столом, возле коптилки, сгрудились мужики.
Уже совсем поздно ночью пришел тот мужчина в кожаной куртке, которого они встретили у околицы. Говорил он горячо и громко, много раз повторяя одно и то же, но сморенная усталостью Мария, сколько ни вслушивалась в его слова, ничего не смогла понять.
Когда хозяйка давала ей подостлать тулуп, Мария спросила, кивнув в сторону стола:
— Комиссар?
— Ни, — шепотом ответила та. — Комиссара в каллистратов день из обреза убили. Командир это, Ельцин, питерский он, — она тесней прижалась к ней. — Комбед в селе нашем организуют. Власть такая будет теперь, а мужика маво в председатели. Ой, как же страшно: вдруг казаки придут? Порубают же, господи, а он такой, что и мухи не обидит…
Утром по совету хозяев избы Мария пошла к Ельцину в штаб отряда. Он помещался в доме под флагом. По скрипучей лестнице она поднялась на второй этаж, боец с красной повязкой на рукаве указал ей, в какую дверь войти, она открыла эту дверь и испуганно отшатнулась: посреди комнаты стояла огромная дубовая кровать, а на ней что-то белело, будто там, обнявшись, спали люди.
Пожалуй, если бы не знакомый ей уже голос Ельцина: «Минуточку подождите, товарищ!» — она, наверно, вообще б убежала. В растерянности она остановилась у входа, опасливо глядя на кровать. У окна на табуретках сидели Ельцин и Федорка.
— Наш отряд не простой, — говорил Ельцин. — Приходим в село, организуем комитет бедноты, передаем ему власть.
— От кого забираете-то ее? От Совета?
— Да.
— Но власть-то ведь у вас Советская?
— Советская. Власть трудящихся.
— Как же Советская, если вы Совет теперь по боку!
«Господи, — подумала Мария, вдруг вспомнив то, что говорилось вокруг нее вчера вечером и как-то разом осмыслив все это, — чего ж тут не понимать?»
— От того, что управление переходит к комитету бедноты, — терпеливо продолжал Ельцин, — Советская власть лишь укрепляется. Что получилось? Бедняки в кабале сотни лет ходили. А кулак — мужик оборотистый, издавна привык главенствовать. Он и в Советы пролез. Ждать, пока бедняк сам поднимется, нельзя: хлеб народу нужен сегодня. А хлеб у кого? У кулака. Как его взять? Взять надо помимо Совета, потому что кулацкий Совет кулака не обидит. Эсеры думали: грянет революция — и сразу мир да гладь, ан нет. Покато углы обобьются, — он встал, подошел к кровати, взял пачку листовок (они-то горой и лежали на ней!), протянул Федорке. — Прочти. Коли в отряд вступать так и не захочешь, с собой возьми, другим раздашь. Это товарищ Ленин писал о самых наших главных задачах, — он подошел к Марии, которая все еще стояла у порога. — Вы ко мне, товарищ?
О Степане Мария знала только, что он отступил с шахтерским полком. Где этот полк сейчас, Ельцин сказать ей не смог, но, выслушав рассказ о том, почему она ушла с Дона, кто и как посоветовал ей пробраться в Воронеж, как она переходила фронт, некоторое время помолчал, думая.
— Куда ты одна пойдешь? — сказал он. — Вдруг на банду напорешься? Не хватает тебе еще этого счастья. У нас ведь жизнь сейчас тут сложная. Через день-другой в Воронеж наряд будет. С ним ты и отправишься.
— А вы это правду мне говорите? — робко спросила Мария.
— Будет обязательно. Да соглашайся, чудачка! Быстрее все равно тебе никак не попасть. А эти дни с фельдшером поработаешь. Хоть денек ему помоги. И тебе, и нам польза будет. Наш отряд не простой. Задача перед ним поставлена очень важная.
— Я слышала, — сказала она. — Вы в селах у власти трудящихся ставите.
— Правильно! — воскликнул Ельцин. — Умница ты, сразу видать.
Она ушла в лазарет — это была такая ж изба, как остальные, только на лавках и койках в ней лежали и сидели бойцы; а часа через два какой-то старик вдруг явился, чтобы перевязать руку. Рана выглядела странно, словно бы он со всего маху напоролся ладонью на толстый гвоздь. Но еще удивительней показалось Марии то, что старик не разрешил мазать рану йодом и не захотел, чтобы ее перевязали бинтом. Он решительно, словно хозяин, снял с гвоздя на стене грязное холщовое полотенце, зажав его угол в зубах, здоровой рукой оторвал узкую полосу, сказал, блеснув совсем молодыми, озорными глазами:
— Вот этим бинтуй, красавица…
И только старик ушел, Марию срочно вызвал Ельцин. В штабе отряда навстречу ей по лестнице прогрохотали сапогами командиры взводов. По их голосам она поняла, что получено какое-то важное известие. Она вошла в уже знакомую комнату с кроватью. Ельцин стоял у окна и смотрел в сторону леса. Мария тоже взглянула в окно: бодро, торопливыми шагами, ее старик уходил от села.
— Я этого
