Читаем без скачивания Мятежное хотение (Времена царствования Ивана Грозного) - Евгений Сухов

Иван ухватил Анастасию за плечи. Девушка не вырывалась. Ее спокойный взгляд остановился на крепких руках царя, по которым синими ручейками разбегались вены. На мгновение Иван почувствовал страсть, которая была настолько сильной, что он едва справился с желанием сорвать с Анастасии сарафан и взять ее здесь же, посреди девичьей комнаты.

— Не боишься, что сейчас из девки бабу сделаю? — спросил вдруг царь, переводя дыхание.

Анастасия подняла глаза на царя и отвечала кротко:

— Все в твоей воле, батюшка.

И по этому короткому, но твердому ответу Иван понял, что не ошибся в своем выборе; нежность, которую он не знал, горячим родником забила где-то внутри и, не найдя выхода, забурлила, все сильнее распаляя кровь.

— Не трону я тебя… до самой свадьбы не трону, — обещал Иван. — Все по-христиански будет: поначалу банька, потом венец, а уж после женой станешь. Воздержание только усиливает любовь. Сразу на Тимофея Полузимника свадьбу справим. Как уйду, так девок кликнешь, хочу с тобой вечерять… И чтобы жемчуга и бисера не жалела. В наряде желаю тебя видеть.

Анастасия поклонилась ниже обычного и дольше, чем следовало бы, не разгибалась в поклоне, сполна оценив честь, которую оказывал ей молодой царь. Не всякая государыня с царем-батюшкой трапезничает, а она, еще женой не став, за одним столом с Иваном Васильевичем сидеть будет.

Иван ушел, согнувшись в проеме дверей едва ли не вполовину, только шапка на нем горлатная слегка сдвинулась в сторону, зацепившись макушкой за резной косяк.

Однако поститься он не думал, слишком запоминающейся была последняя ночь, чтобы не повторить ее еще раз. В спальных покоях его ждала Лукерья, и он думал о том, как заставит ее скидывать с себя платье за платьем. Сам же он будет сидеть на лавке и наблюдать, как она останется в одной исподней рубахе. Малость помешкав, сбросит и эти петельки с плеч, и сорочка спадет, опутав ноги. Иван поднимет девку на руки, и Лукерья доверчивым ребенком обхватит его шею руками.

Грешить перед женитьбой Ивану было особенно сладко. Это все равно что вдоволь поесть перед долгим постом. Хотя митрополит уже не однажды подходил к самодержцу и укоризненно наставлял:

— Ванюша, совсем ты греха не боишься, девок к себе в горницу водишь. До свадьбы пять дней осталось! Стало быть, три дня ты во грехе живешь. А что наказано уставом православным? Воздержание перед свадьбой от жен до восьми дней! Потерпел бы, Ванюша, малость.

— Знаю, отец Макарий, что грешен, только ведь я этот грех без молитв не оставляю, шибче всего за него поклоны кладу! Давеча, прежде чем к бабе прикоснуться, тысячу раз поклонился. И после того как познал, опять тысячу. До сих пор поясницу от усердия ломит.

Митрополит только хмыкнул. Что этому бесу тысяча поклонов? Он и тьму поклонов готов отложить, чтобы до самой зореньки грешить.

И сейчас, вспомнив слова митрополита, Иван решил пойти в Молельную комнату, которая встретила его запахом ладана и распаленного воска. Царь скинул с себя халат, встал перед иконой и принялся усердно отбивать поклоны:

— Раз… прости меня, Божья Матерь, — разогнул царь спину, — два… отпусти мне сей грех… три… дай мне силы, чтобы воспротивиться соблазну… тринадцать… сокруши праведным гневом беса, что искушает меня, — крестил Ваня грешный лоб. — Иисусе во Христе, будь же милосердный к рабу своему.

После просьб и молитв Ивану полегчало, словно освободилось место в душе для нового греха.

— Эй, стольник!

На зов государя в Молельную комнату вошел щуплый отрок осемнадцати лет, И если бы не жиденькая светлая бороденка, которая едва начинала кудрявиться, его можно было бы принять за девку.

— Здесь я, государь!

— Лукерью покличь. Может, во дворе где с бабами глаголет. И еще вот что… На народ ее не веди, проходи там, где потемнее, пускай лица ее не видят. Еще пусть обмоется и благовониями себя помажет, а то пакостницей в постелю полезет.

— Слушаюсь, государь.

— А теперь ступай… помолюсь я еще.

Стольник осторожно притворил за собой дверь. Иван подумал и для крепости решил положить еще сто поклонов. Делал это царь с какой-то затаенной яростью: вставал на ноги, потом опускался на колени, крестился и затем касался лбом мраморных плит, затем снова разгибался и опять падал на колени. И если бы не обет покаянных молитв, все это можно было бы воспринять как чудачество молодого государя. Иногда он бросал взгляд на икону Богородицы, и тогда видел, как Ее лицо становилось всепрощающим.

Стольники и кравчие уже загодя сложили дрова, которые теперь огромными кучами возвышались на царском дворе и в иных местах. Дрова будут сожжены не тепла ради, а просто так, для свечения и веселья во время первой брачной ночи. Иногда к поленницам подходили жены с санками и выпрашивали у караульщиков дров. Караул в этот день был не строгий, отроки с удовольствием засматривались на красивых девок и позволяли выбирать сушняк, которого было заготовлено под самые крыши. На царском дворе, пробуя голос, заиграла суренка да и смолкла, а следом за ней ударили литавры и так же неожиданно утихли.

Несмотря на холод, который держался уже с Макариева дня, народу в Москве было много. Это не только посадские, прибываюшие в Москву на каждый праздник в надежде отхватить лишнюю краюху и отведать задарма браги, в стольную приходили из окрестных городов нищие и бродяги с дорог, чтобы вдоволь испить и поесть. Они заняли всю городскую башню, и ночь напролет оттуда раздавались пьяные голоса и слышался женский визг. Караульщики не тревожили расшумевшуюся бродяжью братию, которая поживала по своим законам, только иной раз, когда шум делался невообразимым, стража покрикивала на разгулявшихся. Это помогало не надолго, и позже все начиналось сначала. Горожане опасались появляться здесь в ночное время, так как не проходило дня, чтобы кого-нибудь не ограбили и не порезали в пьяной драке. Чаще всего несчастный оказывался бродягой или нищим. Покойника стаскивали на одну из улиц, а потом неузнанный труп караульщики забрасывали на телегу и отвозили в Убогую яму.

И только Василий блаженный мог безбоязненно, костлявым привидением расхаживать среди бродяг.

Базары в этот день были многолюдны. Особенно много народу было на Москве-реке, где торг шел каждую зиму. Накануне на базар явились боярские дети и скупили для царской свадьбы всех соболей. Торговаться не стали, и купцы получили за товар золотыми монетами и новгородскими гривнами. На базаре говорили, что весь кремлевский двор был устлан персидскими коврами. Всех дворовых людей нарядили в золоченые парчовые кафтаны и сафьяновые сапоги, а еще для простых людей заготовили множество бочек с вином и кушанья всякого без счета.

К Кремлю подъезжали иноземные послы, удивляя московитов своим платьем и манерами. Они расторопно спрыгивали в рыхлый снег и, отряхивая длиннополые мантии, что-то лопотали на гортанном языке. Мужики простовато всматривались в их босые лица, и восклицания без конца будоражили толпу:

— Глянь-ка, лицо-то совсем безбородое, как у бабы моей! И поди дознайся теперь, кто приехал — не то мужик, не то девица!

— По портам как будто бы мужик, а вот по платью вроде бы баба.

— А может, и вправду баба, смотри, какие волосья длиннющие!

Иноземцы умели собирать большие толпы, располагали к себе широкими улыбками, какой-то заразительной веселостью, на них смотрели как на большую диковинку, с тем же немеркнущим интересом, с каким обычно разглядывали ручных медведей. Детишки, подбираясь поближе, строили рожицы и тотчас прятались за спины мужиков.

Иноземцы совсем не обращали внимания на ротозеев, по всему было видно, что они привыкли к таким встречам. Слуги расторопно стаскивали тяжеленные сундуки на снег, а немцы в богатых волчьих шубах уверенно распоряжались.

— А на ноги посмотри, — восклицал кто-нибудь из мужиков. — Башмаки такие бабы носят! И не поймешь, что за порты такие — не то ляжки толстенные, не то ваты в штаны напихано!

Въезжать в Кремль не разрешалось даже послам, и потому сундуки грузили на сани, и слуги, впрягаясь в лямки, тащили поклажу вслед за хозяином.

Мужики не расходились, провожая немцев любопытными взглядами. Все в них было странным, начиная от одежды и заканчивая речью. Даже улыбки, которыми они щедро одаривали собравшихся, казались особенными.

Один из иноземцев — высокий здоровенный детина в короткой волчьей шубе и черно-бурой шапке, по всему видать, важный боярин — шел впереди, в руках он держал какое-то заостренное орудие, и длинная рукоять так и играла разноцветными каменьями.

— Стоять, немчина, куда прешь?! — вышел навстречу послу молодой караульщик. — Чего это ты на государев двор с копьем вошел? Или порядка нашего не знаешь? Не положено с оружием к государю входить! Сдай свое копье! — Караульщик уже потянулся к оружию, но в ответ услышал яростное восклицание. — Аль не доволен чем?! Так мы тебя сейчас взашей, а еще государю расскажем, что ты на свадьбу с булавой пришел!