— Добрый день, — сказал я. — Вы к мистеру Фосетту? Так жаль, что он болен.
Она кивнула:
— Бедный старичок. Это так тяжело!
— О чем вы? Или у него что-то серьезное?
— К сожалению. — Губы у нес сжались, и она отвела глаза. — Он умирает. Рак. И угасает очень быстро.
— Господи! Бедняга Дик! Всего несколько дней назад приносил своего кота. И ничего не сказал. А он знает?
— Да, знает. Но в этом он весь, мистер Хэрриот. Держится как может. И ему никак не следовало выходить.
— А он… он… сильно страдает?
Она пожала плечами.
— Боли теперь, конечно, бывают, но мы стараемся их облегчить. Я делаю ему инъекции, и у него есть микстура, чтобы самому принимать, если понадобится. Руки у него так трясутся, что налить ее в ложку он не в состоянии. Конечно, миссис Дагган помогла бы, но он такой независимый! — Она улыбнулась. — Наливает микстуру в блюдечко и черпает ложкой оттуда.
— В блюдечко… — В тумане вдруг забрезжил луч света. — Но что за микстура?
— А! Героин с петиденом. Доктор Аллинсон всегда прописывает.
Я схватил ее за руку.
— На минутку вернусь с вами.
Старик посмотрел на меня с удивлением.
— Что случилось, мистер Хэрриот? Забыли что-нибудь?
— Нет. Дик. Просто хочу задать вопрос. Вкус у вашей микстуры приятный?
— Да, сладенькая такая. Глотается легко.
— И вы наливаете ее в блюдечко?
— Верно. Руки меня не слушаются.
— А когда принимаете ее на ночь, в блюдечке что-нибудь остается?
— Остается. А что?
— Так вы же ставите блюдечко у кровати, верно? А Игрун спит возле вас…
Старик уставился на меня.
— Так, по-вашему, малыш его вылизывает?
— На что угодно спорю: вылизывает!
Дик откинул голову и расхохотался. Смеялся он долго и весело.
— А потом спит как убитый! Оно и понятно: я тоже носом клюю!
Я смеялся вместе с ним.
— Теперь все понятно, Дик. Как примете микстуру, блюдечко убирайте в тумбочку, хорошо?
— Само собой, мистер Хэрриот. А Игрун больше так валяться не будет?
— Никогда!
— Это вот хорошо! — Он сел на постели, взял Игруна и нежно прижался к нему лицом. Потом радостно вздохнул и посмотрел на меня.
— Значит, мистер Хэрриот, теперь и беспокоиться нечего.
На крыльце, второй раз прощаясь с миссис Дагган, я оглянулся на дверь.
— «Теперь и беспокоиться не о чем!» А? Какой молодец!
Это верно. И ведь чистую правду сказал: о себе он не беспокоится.
В следующий раз я увидел Дика через две недели, когда навещал приятеля в дарроубийской больничке. Старик лежал на кровати в углу палаты.
Я подошел и присел на край его постели. Его изможденное лицо дышало безмятежностью.
— Здравствуйте, Дик, — сказал я.
Старичок сонно поглядел на меня и прошептал:
— А, мистер Хэрриот! — Он закрыл глаза, но через несколько секунд открыл их и чуть улыбнулся. — Я рад, что мы разобрались с тем, от чего Игруну бывало плохо.
— Я тоже рад. Дик.
— Его миссис Дагган взяла, — добавил он, помолчав.
— Да, я знаю. Ему там будет хорошо.
— Верно… — Его голос стал тише. — Только вот иногда думается, был бы он тут со мной… — Костлявые пальцы погладили одеяло, губы снова зашевелились. Я нагнулся пониже, чтобы расслышать. — Игрун… — шептал он, — …Игрун… — Веки старика сомкнулись, и я увидел, что он уснул.
На следующий день я узнал, что Дик Фосетт умер, и, возможно, я слышал его последние слова. И были они о его коте. Необычно, но так уместно!
— Игрун… Игрун…
ОЛЛИ И ЖУЛЬКА. ВЕЛИЧАЙШАЯ ПОБЕДА
Шли месяцы, а в моих отношениях с двумя нашими дикими кошками никакого потепления не наступало, и я с нарастающим душевным трепетом следил, как длинная шерсть Олли опять начинает сбиваться в страшные колтуны. К концу года он вновь выглядел более чем непрезентабельно. С каждым днем становилось все яснее, что пора принимать меры. Но удастся ли мне еще раз его провести? Оставалось попробовать.
Я опять приготовил рыбу с нембуталом, и Хелен поставила миску на стенку, но Олли понюхал, лизнул и ушел. Мы попробовали повторить, и опять Олли исследовал миску с глубоким подозрением, а есть не стал. Явно почувствовал, что что-то назревает.
Постояв у окна, как обычно, я обернулся к Хелен.
— Попытаюсь его поймать.
— Поймать? Сачком?
— Нет-нет. Он ведь уже не котенок и не подпустит меня к себе.
— Так как же?
Я посмотрел на взлохмаченное черное чучело на стенке.
— Ну а что, если я спрячусь за тобой, когда ты выйдешь их кормить, сцапаю его и засуну в клетку? Потом отвезу в операционную и постригу под общим наркозом?
— Сцапаешь? Засунешь в клетку? — с сомнением повторила Хелен. — По-моему, у тебя ничего не выйдет.
— Да, конечно, однако за свою жизнь я хватал не так уж мало кошек и умею быстро двигаться. Мне бы только подойти к нему незаметно. Давай попробуем завтра.
Моя жена лишь поглядела на меня. Этот план ей как будто доверия не внушал.
Утром она поставила на стенку миски с восхитительной свежей треской. Их любимое блюдо. К вареной рыбе они были относительно равнодушны, но перед сырой устоять не могли. Открытая клетка была спрятана рядом. Кошки прошествовали по стенке: Жулька — гладенькая, глянцевитая, и Олли — жалкое пугало, взлохмаченный, с колтунами, свисающими с шеи и по бокам. Хелен, как обычно, приласкала обоих, а когда они радостно припали к мискам, вернулась на кухню, где притаился я.
— Теперь, — сказал я, — снова иди к ним, очень медленно. Олли так увлечен рыбой, что, возможно, не заметит меня.
Хелен промолчала, а я плотно прижался к ее спине.
— Двинулись! — Я подтолкнул левой ногой ее ногу, и мы медленно вышли за дверь, шагая в едином ритме.
— Это же нелепо! — простонала Хелен. — Какой-то комический эстрадный номер!
— Ш-ш-ш! — прошипел я, уткнувшись носом ей в затылок. — Не останавливайся.
Когда мы добрались до стенки, Хелен протянула руку и погладила Олли по голове, но он так был увлечен треской, что и не посмотрел на нее. Вот он — на уровне моей груди в каком-то шаге от меня. Лучшего шанса представиться не могло. Молниеносно просунув руку из-за Хелен, я схватил его за шкирку, удержал свивающийся клубок черных ног и водворил в клетку. Захлопывая крышку, я успел заметить, что из-под нее высовывается отчаянно когтящая лапа, столкнул ее и вдвинул в петлю стальной прут. Путь к спасению был отрезан.
Я поставил клетку на стенку и даже вздрогнул, встретив сквозь прутья его укоризненный взгляд. «Нет, неужели опять! — говорил он. — Значит, твоим низким предательствам нет конца!»
