– А давайте «нашу»!
Нашей в этой кампании и только в этот день считалась песня, которую так любили петь пережившие Великую Отечественную войну их матери и отцы. Правда, с той поры в каких-то куплетах поменялись слова, а какие-то и вовсе забылись…
Редко, друзья, нам встречаться приходится,Но уж коли довелось,Вспомним, что было, выпьем, как водится,Как на Руси повелось
Выпьем за тех, кто неделями долгимиВ мёрзлых сидел блиндажахДрался на Ладоге, дрался на Волхове,Не отступал ни на шаг!
Выпьем за тех, кто командовал ротами,Кто умирал на снегу,Кто в Ленинград пробирался болотами,Горло ломая врагу!
Женя слушала, как сидящие за столом старательно вытягивают мелодию, и молчала, она ведь не знала слов. А хоть бы и знала… Комок в горле, и слёзы, собравшиеся у набухших век, вряд ли позволили ей произнести хоть слово и не разрыдаться. «Господи, что же у них там творилось?» – думала она. – Ведь это за её родной Питер, зачем-то переименованный в ТОМ времени в Ленинград, умирали герои этой песни. Умирали, но победили!
Встанем и чокнемся кружками стоя мы,В братстве друзей боевыхВыпьем за мужество павших героями,Выпьем за славу живых!
Песня смолкла, и Ольга наклонилась к промокавшей платком глаза Евгении:
– Ну, теперь поняла, что за победа?
– Нет, – помотала головой Женя. – Не понимаю, как вы могли, как вы посмели победить такой ценой?!
За столом установилась оглушительная тишина, как на фронте, перед началом артподготовки. Потом Михаил каким-то глухим голосом спросил:
– Что ты имеешь в виду? Поясни!
– Поясняю! – Евгения вскинула голову. – Напомните мне: каковы потери на полях сражений?
– Считай, что сопоставимы, – ответил Глеб.
– Но с нашей стороны всё равно больше? – За столом промолчали. – Ладно. А каковы потери среди мирного населения.
– У немцев что-то порядка 1 500 000, – сказал Ёрш.
– А у нас.
– Почти 27 000 000…
– И из этих 27 000 000 каждый десятый мой земляк, житель Петрограда? Как вы могли допустить, чтобы вас гнали аж до самой Волги и Каспийского моря, в то время как Петроград три года оставался в блокаде?!
– Ленинград.
– Что?
– Тогда он назывался Ленинград, – повторил Михаил. – И не нас тогда гнали, впрочем… тут ты права – нас. Теперь ты понимаешь, что означает наш второй тост?
– Понимаю, – вздохнула Евгения. – Извините, ребята.
– Ну что ты, – успокоила её Ольга, – тебе простительно задавать такие вопросы.
– А что, есть кому не простительно? – удивилась Евгения.
– Есть, но не в ЭТОМ времени. И давайте закроем тему. Обсуждать это ЗДЕСЬ – только душу травить! – Глеб налил и резко выпил.
– А ТАМ, думаешь, уже обсуждают? – спросил Николай.
– Наверняка! – убеждённо боднул головой Глеб. – Если не дети, то внуки и правнуки всегда пытаются оправдать поражение отцов и дедов!
– И чёрт с ними, – махнул рукой Николай. – Главное, что тогда фашизм вырвали с корнем!
– А теперь? – спросила Евгения. – Война тоже будет?
– Война уже идёт, – напомнил Глеб. – И наше участие в ней предопределено. Только побеждать мы в этот раз намерены малой кровью!
– А ты уверен, что у вас получится?
– Уверен – мало, Женечка, убеждён!
……………………………………………………………
Из сообщений ТАСС. 1 мая по согласованию с норвежским правительством на территорию северной Норвегии введены финские войска. 10 мая германские войска перешли границы Нидерландов, Бельгии и Люксембурга. 14 мая голландская армия прекращает сопротивление, боевые действия ведутся на территории Франции. 26 мая прижатая к Ла-Маншу крупная франко-британская группировка начинает эвакуацию из Дюнкерка. 28 мая бельгийская армия прекращает сопротивление. 30 мая в районе Тромсё устанавливается демаркационная линия, разделяющая германскую и финскую зону оккупации.
…………………………………………………………….
19-июнь-40. Битва за Британию
– Полетишь на «Святогоре» прямо над Германией, – сказал в конце напутствий Александрович, – и путь сократишь, и должный эффект на британцев произведёшь. – Александрович сделал паузу, чтобы не вязать одно с другим, и совсем по-свойски спросил: – Как Женя?
– А то ты не знаешь? – вздохнул Жехорский, – Со дня на день родит…
– Так ей вроде не впервой… – начал Александрович, но по выражению лица Жехорского быстро определил, что шутка не катит, и пообещал взять роды под личный контроль. Ничуть этим не успокоенный Жехорский покинул кабинет президента, добрался до автомобиля и велел шофёру ехать прямиком «к Грауэрману».
Женю Михаил отвёз в элитный роддом ещё вчера вечером: чего ей одной на сносях дома сидеть? И переговорили обо всём тоже загодя. Теперь посидели, держась за руки, повздыхали, каждый о своём. Потом Михаил встал, сказал, виновато глядя на жену:
– Пора.
– Летишь сегодня? – спросила Женя.
Ни спрашивать об этом, ни, тем более, отвечать на подобный вопрос, нельзя. Но в данный момент спокойствие Жени для Жехорского дороже каких-то там гостайн, и он ответил без утайки:
– Только заеду домой за вещами – и сразу на аэродром.
Ох, уж мне это пресловутое «смеркалось». Однако когда машина Жехорского въехала в Кубинку, именно смеркалось. Для пущей безопасности лететь решили ночью.
В неспешных подмосковных сумерках вид шестимоторного «Святогора» (по три ТВД на крыле) Жехорского впечатлил. Подумалось: «Рядом с этой махиной «Невский», верно, смотрится как истребитель возле бомбовоза». Но рядом с дальней рулёжкой иных самолётов не было, сравнить, стало быть, не с чем, и мысль, не найдя подтверждения, обиженно растворилась.
До трапа Жехорского провожал лично Чкалов. Авиационное соединение, которым командовал прославленный ас, по-прежнему называли «чкаловским полком», хотя, по правде сказать, оно (соединение) по размерам могло поспорить с авиадивизией. Но что прижилось, то прижилось, а мысль «по чину ли командовать полком генерал-лейтенанту авиации?» приходила разве что в самые дотошные головы.
Экипаж, выстроившийся возле трапа, был под стать самолёту: целых семь человек. Во время представления, когда прозвучала фамилия второго пилота «гвардии старший лейтенант Абрамов», Жехорский лишь глазами поздоровался с крестником.
Настоящий сюрприз ждал внутри. Там оборудовали настоящий пассажирский салон! Глядя на улыбающиеся симпатичные мордашки двух стюардесс, Жехорский едва удержался от соблазна протереть глаза.
Вскоре после набора высоты второй пилот попросил разрешения покинуть кабину. Экипаж заулыбался, а командир вместо уставного «разрешаю» или «отставить» сказал иное:
– А мы всё ждём, когда же тебе надоесть характер держать? – Глянул на вытянувшееся лицо молодого офицера и добродушно добавил: – Да иди уж, обнимись с крёстным! Полчаса тебе хватит?
– Так точно! – машинально ответил Глеб, осторожно переступая через вытянутые ноги бортмеханика. Он искренне недоумевал: откуда у них в городке всё всем про всех известно? Вот и про дядю Мишу старший лейтенант Абрамов, помнится, не распространялся. Однако недоумение сие объяснялось очень просто: не был лейтенант Абрамов женат. А был бы, как большинство членов экипажа, то через жену узнавал бы и не такое. Офицерские жены – сила великая! Особливо по части сбора и распространения интимной информации.
… – А я, честно говоря, был уверен, что полечу на бомбардировщике!
– Ну, что ты, дядя Миша! – рассмеялся Глеб. – В нашем «хозяйстве», по счастью, не один «Святогор». Помимо пассажирской модели есть и разведчик, ну, и бомбардировщики, конечно.
– А на какой высоте мы летим?
– Сейчас на высоте 8 000 метров, – ответил Глеб, – но после пересечения границы сменим потолок.
– Полетим выше? – уточнил Жехорский, – а насколько?
– Чтобы ни зениткой, ни самолётом не достали, – уклонился от прямого ответа Глеб. – Ладно, дядя Миша, мне пора. Будем пролетать над Берлином, мы тебя оповестим!
Видно, он основательно задремал, раз стюардессе пришлось его слегка тормошить.
– Да… Что?
– Подлетаем к Берлину, товарищ Действительный государственный советник.
– Спасибо! – Жехорский прильнул к иллюминатору.
Внизу ничего, кроме темени. Но вот впереди показались и стали набегать огоньки. Сначала немного, потом всё больше и больше, пока, наконец, внизу не раскинулся переливающийся огнями ковёр.
