Кто-то из чужих отправил это сообщение. Они написали «твой мальчик», предположительно имея в виду Алекса. Он в Центральном парке. Избитый… или того хуже. Этот человек понял, что Алекс был там под прикрытием, и они знают обо мне. Нужно понять, писал Эриксон или один из людей Брюстера, ведь это является решающим фактором в том, как подойти к ситуации. Один метод опаснее другого.
В любом случае, я встаю со своего места и толкаю дверь кофейни. Алекс может быть где угодно в парке, но я начинаю с входа прямо через дорогу от отеля.
Не жду зеленого цвета светофора. Я перехожу улицу, уворачиваясь от разъяренных таксистов. Проталкиваюсь мимо людей, толпящихся у освещенного фонарями входа.
Когда городской шум остается позади, я вхожу в темный парк и ищу тропинку к зеленому пруду. Свежий воздух никак не может заглушить затхлый, землистый запах парка. Алекс должен быть где-то поблизости; ни у кого не хватило бы времени отвести его вглубь парка.
Направляясь к первому мосту, я поднимаю глаза, чтобы осмотреть арку, убедиться, что никто подозрительный не наблюдает за мной, не ждет меня. Иду дальше и чувствую на себе взгляды. Смотрю на экран своего телефона, решая, стоит ли мне требовать ответа, где Алекс.
Честно говоря, мне следовало бы выбросить свой телефон, но есть шанс, что Алекс свяжется со мной. Тот факт, что он еще этого не сделал, не радует.
Я обхожу огромный камень, место, где мы с Алексом вместе шпионили за Эриксоном. Он не может быть слишком далеко, если он вообще в парке. Я поднимаюсь на вершину и использую возвышенность для осмотра.
Никаких избитых, потерявших сознание ученых в поле зрения. Я чертыхаюсь и начинаю спускаться, когда мое внимание привлекает щелчок. Останавливаюсь и жду, чтобы услышать снова, затаив дыхание. Медленными движениями я крадусь к листве, туда, где высокая стена кустарника отделяет улицу от парка.
Никакого шума, и Алекса нет. Я выдыхаю, выпуская свое разочарование вместе с раскаленным воздухом из легких, и снова начинаю уходить.
Все происходит в мгновение ока. Не успеваю даже моргнуть, чувствую острую боль в шее. Пытаюсь отогнать насекомое, а затем появляется резкое и ужасное осознание того, что это игла пронзает мою кожу.
Впервые с тех пор, как я себя помню, мой пульс меняет темп. Я чувствую, как он замедляется, биение становится слабее. Гулко отдается в ушах, звуки парка затихают вдали.
Мои мышцы расслабляются, и сильные руки опускают меня на твердую землю.
Нападавший наклоняется, а я лежу беспомощная. Гнев наполняет мою кровь вместе с наркотиком, который он ввел мне в кровь. Я пытаюсь пошевелить губами, сформулировать слова, потребовать объяснений, но мой рот так же неподвижен, как и все тело.
— Не такой легкий, как твой коктейль из наркоты, — говорит Алекс, сверкая голубыми глазами, — но кетамин прекрасно справляется со своей задачей.
ГЛАВА 14
ЭКСПЕРИМЕНТ
АЛЕКС
В греческой мифологии судьбу решали три богини. У каждой души была жизненная нить, течение жизни, вплетенное в бечевку. Одна богиня прядет нить, другая измеряет, а третья перерезает бечевку в момент смерти.
Согласно мифу, они управляли каждой судьбой, и никто не избежал своей участи.
Ученый во мне отвергает философию и мифологию. Тем не менее, я восхищаюсь мудростью этого урока. Потому что, конечно, цель любой религии — учить морали.
Мы не ангелы-мстители и не божества судьбы.
Блейкли сказала мне эти слова, и она понятия не имела, насколько была права.
В ту ночь, когда зверски убили мою сестру, не было божеств судьбы.
В ее истории не было морали, и вот, какая участь постигла ее. Ее украли, вырвали из нашего мира самым жестоким образом.
Не было ангелов-мстителей, чтобы уравновесить чашу весов, только убийца-психопат, жаждущий утолить свой голод.
Я потратил месяцы, пытаясь разобраться в этом, пытаясь понять, как человек мог совершить такой зверский поступок. Я проанализировал каждую книгу на тему психопатов. Часами исследовал, но окончательного ответа не было. Хуже того, было очень мало убедительных доказательств того, что монстров, подобных тому, который убил мою сестру, можно исправить.
Я полностью отказался от психологии. Она для меня оказалась не полезнее, чем мифология. Я человек науки. Я ученый-биомедик. Я искореняю болезни.
Затем меня осенило, как будто сама судьба вплела новую блестящую нить прямо в мою жизнь, подарив ответ.
Психопатия — это заболевание разума. Похожее на вирус, инфекцию. Болезнь.
Я не мог вернуть Мэри, но мог остановить распространение болезни.
В конце концов, было только одно решение:
Вылечить.
Предательский звон цепей режет слух, и мои пальцы замирают над клавиатурой.
Она проснулась.
Засовывая руки в рукава лабораторного халата, я захожу в стерильно-белую комнату и отдергиваю брезентовую занавеску. Блейкли лежит на каталке. Ее запястья зафиксированы кожаными наручниками, цепи прикреплены к стене из шлакоблока. Она медленно начинает приходить в себя, ее глаза распахиваются.
Это моя любимая часть. Все так свежо, ново, и полно возможностей.
— Где я, черт возьми? — голос Блейкли хриплый от многочасового молчания. Ее глаза обводят комнату, осматривая окружающую обстановку.
Белые стены. Три больших монитора. Белая доска. Стальной островок с оборудованием. Одна сторона занавеса стерильна и лишена отвлекающих факторов. По другую сторону — моя лаборатория, где происходили многолетние исследования.
Когда ее зрение фокусируется, взгляд Блейкли, наконец, останавливается на мне. Черты ее лица искажаются от гнева.
— Ну, только не гнев, — говорю я вслух, исправляя свое наблюдение. — Гнев — это эмоция, которую испытывает здоровый человек. Твоя фальшивая реакция соответствует обстоятельствам. Ты научилась проявлять надлежащие эмоции.
Она проверяет наручники и быстро понимает, что попала в ловушку. Ее глаза следят за мной, когда я подхожу к подножию каталки.
— И что это за обстоятельства, Алекс?
Любой эмоционально здоровый человек сейчас запаниковал бы. Умолял освободить, пытался узнать, почему это случилось, что будет.
— Ты очень умная, Блейкли, — говорю я ей, поправляя очки, когда они сползают на переносицу. — Вот почему ты такая идеальная, именно поэтому мне пришлось притворяться. Ты так хорошо осведомлена о своем окружении, всегда настороже. Застать тебя врасплох было нелегко. Я готовил почву, пока ты ожидала нападения, была готова к нему, поэтому, когда представилась возможность, когда твоя защита ослабла, всего на секунду… — я щелкаю пальцами, демонстрируя эффект.
Уголок ее рта приподнимается в ухмылке.
— Похоже, ты гордишься собой. Как мужественно с твоей стороны напасть на девушку.
Я поднимаю планшетку, прикрепленную к спинке каталки.
— Давай оставим все эти предсказуемые шутки. Мы оба знаем, что ты не просто девушка, — я подхожу к ней и касаюсь внутренней стороны ее запястья. Она не отстраняется, и я улыбаюсь. — Пульс ровный. Спокойный и медленный, — делаю пометку на странице, затем поднимаю на нее глаза. — Ты психопатка.
Ее взгляд сужается, грудь поднимается и опускается в такт размеренным вдохам. Она обдумывает ситуацию. За этим интересно наблюдать. Какой вывод она сделает?
— Это какая-то месть? — спрашивает она. — Кто тебя нанял?
Я цокаю, придвигая вращающийся стул и усаживаясь.
— Я ожидал от тебя большего, но, полагаю, нужно отбросить очевидные вопросы и предположения. Меня никто не нанимал, — заявляю я. — Хотя, уверен, что есть много обиженных бывших мужей, которые заплатили бы за то, чтобы увидеть, как ты мучительно страдаешь, но мы здесь не для этого.
Она запрокидывает голову, чтобы убрать светлые пряди, упавшие ей на глаза. Меня охватывает внезапное желание протянуть руку и откинуть ее волосы в сторону. Я сжимаю ручку в кулаке, затем делаю пометку о своем эмоциональном порыве в блокноте.
Все должно быть задокументировано, даже мои реакции на нее. Я — часть эксперимента. Я — переменная. Плюс, я человек и у меня человеческие побуждения; это нормально. Просто нужно всегда осознавать эти побуждения, поскольку она попытается таким образом манипулировать мной.
