Читаем без скачивания Союз еврейских полисменов - Майкл Чабон

Местный многознатец мал, сух, хрупок, плечами узок и сутул, лет ему, может, и семьдесят пять, но выглядит он на все девяносто. Чахлые клочки волос на голове заношены до безобразия, провалы глаз бездонны, а бледная кожа отдает, желтизной, как сердцевина подсохшего корня петрушки. Одет он в куртку на молнии с отложным воротничком, на ногах темно-синие пластиковые сандалии и белые носки. В левом носке дырка для большого пальца и приличествующих ему мозолей. Брюки в шевронную полосочку заляпаны яичным желтком, уксусом, смолой сосновой и эпоксидной, воском и парафином, зеленой краской и кровью ископаемых. Лик местного многознатца костист, состоит, главным образом, из носа и подбородка, специализирован на внимании и понимании, слежении и вторжении, вовлечении и отвлечении. Солидного объема борода его мотается по ветру, аки сена клок, уловленный изгородью из проволоцы колючечной. В самой безнадежной ситуации, в пустыне безводной, не обратился бы Ландсман за помощью к такому типу, но Берко в части «черных шляп» неоспоримый авторитет, и Ландсман помалкивает.

Цимбалист стоит перед каменным фасадом своего дома вместе с каким-то безбородым юнцом. Юнец держит над головой местного многознатца зонт, отражая невзгоды погоды в виде снега и дождя. Черная шляпа молодого человека уже покрылась солидной толщины ледяной корочкой. Цимбалист обращает на зонт и его держателя не больше внимания, чем обычно уделяют пальме в кадке, пылящейся в углу зала.

— Совсем зажирел, — бросает местный многознатец в сторону вылезающего из машины Берко. Походка Берко заставляет вспомнить о молоте, которым он недавно размахивал. — Разросся шире дивана.

— Профессор Цимбалист, — отвечает Берко, взмахнув невидимым молотом, — вы выглядите, как будто выпали из набитого пылью пылесосного фильтра.

— Восемь лет меня не беспокоил.

— Хорошая пауза, добрый отдых. Соскучились?

— Надоели мне вы все хуже горькой редьки. — Многознатец чуть задирает бороду и приказывает юнцу с зонтом: — Чай. Стаканы. Джем.

Юный талмудист, бормочет по-арамейски нечто, заимствованное из «Трактата об иерархии собак, кошек и мышей» и обозначающее, по всей видимости, полную покорность, наваливается на дверь, и все проникают в пределы помещения. Пространный гулкий объем, совмещающий функции гаража, склада, мастерской и рабочего офиса, окаймлен железными шкафами, свидетельствами в рамках и множеством томов в черных обложках: бесконечное, бездонное право во всех его вариациях. Ворота на роликах не ржавеют, впускают и выпускают автотранспорт. Судя по следам масла на ровном бетонном полу, три единицы автотранспорта.

Ландсман живет, работает и получает деньги за то, что замечает то, на что не обращают внимания его современники. Окинув взглядом пещеру Цимбалиста, он думает, однако, что до сих пор не уделял достаточного внимания всяческому веревочному погонажу. Веревки, бечевки, шнуры, шнурки, лески, ленты, ремни, тросы, канаты, кабели, провода… синтетические, хлопковые, джутовые, бумажные, резиновые, прорезиненные, стальные, кевларовые, шелковые; лубяные и ледяные… биметаллические, голые, изолированные; одноцветные и пестрые, в крапинку, в клеточку и в полосочку… Талмудист-энциклопедист может наизусть шпарить талмудическими милями; топография, география, геодезия, геометрия, тригонометрия отскакивают от его зубов, как горох от танковой брони, но живет и умирает истинно мудрый лишь качеством своего такелажа, аккуратно смотанного и разложенного, развешанного на колках и крюках согласно размеру, материалу, назначению… но также и разбросанному по полу спутанными клубами да клочьями перекати-поля. И не только по полу. Очески и ошметки клацают зубами в воздухе, щупальцами и паутиною свисают с потолка…

— Профессор, это детектив Ландсман, — представил Берко напарника. — Ежели вам кто-то уж слишком надоел, пожалуйтесь ему.

— Такой же зануда, как ты, или еще зануднее?

Ландсман обменялся рукопожатием с профессором.

— А я его знаю, — тут же изрек местный многознатец, вглядываясь в Ландсмана, как в какую-нибудь из множества своих географических карт. — Он Подольски изловил. И засадил Хаймана Чарны.

Ландсман настораживается, сбрасывает обожженный лист наружной брони, прочищает уши артиллерийскими банниками. Хайман Чарны, вербовер, трудившийся над отмыванием долларов, владевший сетью видеолавок, нанял двоих шлоссеров-филиппинцев — контрактных убийц — с целью ускорения запутанной деловой трансакции. Но лучший стукач Ландсмана — филиппинизированный китаец Бенито Таганес, пышко-пончиковый король. Информация Бенито вывела Ландсмана на психушку возле аэропорта, в которой филиппинцы дожидались своего рейса. Признание филиппинцев утопило Чарны, несмотря на изобилие спасательных кругов и пробковых жилетов в виде лучших вербоверских адвокатов и прецизионно адресованных вербоверских взяток. Хайман Чарны и по сей день остается единственным вербовером, осужденным и засаженным по уголовному обвинению.

— Нет, ты только на него посмотри, — раскалывает Цимбалист нижнюю часть своего лица. Зубы его смахивают на костяные трубы доисторического органа. Смеется Цимбалист, как будто сыплет на цемент пола вилки, ложки и шестидюймовые гвозди. — Он воображает, что мне есть дело до всех этих людишек, чтоб чресла их иссохли так же, как и души. — Смех замирает, мудрец-многознатец исподлобья сверлит Ландсмана лазерными лучами взгляда. — Ты еще подумай, что я такой же, что я один из них.

— Что вы, профессор, — поспешно отнекивается Ландсман, не слишком убежденный в профессорстве Цимбалиста. Однако на стене, как раз над головой юного ассистента, терзающего электрический чайник, в рамочках красуются свидетельства Варшавской ешивы (1939), Польского вольного государственного (1950), Бронфмановского политехнического (1955). Тут же, в таких же черных рамочках, рекомендации, хаскамос, благодарственные письма, кажется, от каждого раввина округа, от Якови до Ситки. Ландсман для виду бросает на Цимбалиста еще один испытующий взгляд, но, судя уже по большой ермолке, прикрывающей экзему на затылке и обильно расшитой вышивкой серебром, мудрец-многознатец к вербоверам не принадлежит. — Это было бы ошибкой.

— Да ну? А жену взять у вербоверов, как я это сделал? Вы бы совершили такую ошибку?

— В браке пусть другие совершают ошибки. К примеру, моя бывшая жена.

Цимбалист проводит гостей мимо большого стола для карт к шатким деревянным стульям возле бюро с откатывающейся крышкой. Парень замешкался, не успел отскочить, и Цимбалист хватает его за ухо.

— Ну, что ты делаешь? — Теперь он схватил руку ассистента. — Глянь на свои ногти! Фу! — Цимбалист отбросил руку, как гнилую рыбу. — Сгинь с глаз моих. Иди-ка к радио. Узнай, куда эти идиоты подевались и чем занимаются.

Он налил кипяток в чайник и бросил туда щепотку чего-то, очень похожего на мелкие обрывки бечевки.

— Им один эрув объехать. Один-единственный! — Цимбалист возмущенно ткнул в потолок указательным пальцем. — У меня двенадцать человек, и ни один из них не способен найти пальцы ног в собственных носках.

Ландсман приложил немало усилий, чтобы избежать понимания таких понятий, как, скажем, эрув. Но кто ж не знает, что эта еврейская ритуальная уловка — типичная попытка объегорить Господа своего Всемогущего и Всезнающего. И вот, тыча пальцем в телефонные столбы да шесты, мы называем их дверными косяками, а лески, веревки да шнурки воображаем карнизами. Огораживаешь участок местности деревяшками, железяками да шнурками и называешь его эрувом. И в субботу представляешь себе, что ты здесь у себя дома и ведешь себя соответственно. Накось, Всевышний, выкуси! Цимбалист и его команда «обэрувили» таким образом чуть ли не весь округ. Лишь бы хватило веревки да столбов. И творческой сметки, использующей существующие стены, заборы, утесы, реки. Где захочешь, там тебе и эрув.

Но кто-то ведь должен огораживать участки, следить за состоянием ограждений, ремонтировать повреждения, вызванные ветром, медведями, хулиганами и телефонистами. Все это взял на себя добрый дядя, мудрец-многознатец, прибрал себе весь рынок огораживаний. Сначала столковался с вербоверами, потом его полюбили и другие «черные шляпы»: Сатмар, Бобов, Любавич, Гер и остальные. Когда возникает вопрос, подпадает ли под эрув тот или иной участок побережья, поля, леса, обращаются не к раввину, а к Цимбалисту. Души правоверных евреев округа зависят от его карт, людей, полипропиленовых упаковочных бечевок. Иные считают, что он самый влиятельный еврей в городе. И может себе позволить в центре вербоверского мира распивать чаи с человеком, упрятавшим за решетку Хаймана Чарны.

— Что с тобой стряслось? — обращается Цимбалист к Берко, усаживаясь на резиново скрипнувшую надувную подушку. Он тянется к торчащей в зажиме пачке «Бродвея». — С чего это ты бегаешь по улицам и пугаешь народ молотком?