к действию, не позволявшими ему до конца понять, какого рода действие от него требовалось, и своими естественными потребностями, побуждавшими его спокойно заниматься повседневными делами, не требовавшими никакого умственного напряжения. У тибетца не укладывалось в голове, что он мог бы всю жизнь оставаться помощником хозяина постоялого двора, но он продолжал влачить в караван-сарае жалкое растительное существование, хорошо питаться и не только не тратил свои скромные сбережения, но и откладывал немного денег…
Между тем вожделенный «знак», призванный указать дрокпа, что он должен предпринять, был где-то рядом и, казалось, только ждал подходящего случая, чтобы проявиться.
Этот случай не заставил себя ждать, или точнее Мунпа якобы распознал «знак» в одном весьма заурядном происшествии. Покончив с делами, купцы из Кашгара объявили о своем отъезде. Они предложили Мунпа сопровождать их в качестве одного из погонщиков мулов.
— Ты понадобишься нам не до конца пути, — сказал глава каравана. — У нас найдутся помощники по дороге. Тебе придется ехать до Ганьду или, может быть, до Сиду[61].
Услышав эти названия, дрокпа вздрогнул. Обитатели Цо Ньонпо часто рассказывают о Ганьду и Сиду. Эти далекие города отнюдь не являются для них сказочными или недоступными. Правда, лишь немногие дрокпа посещали их. Особенно запомнилось пастухам то, что в Сиду не только вся домашняя утварь — тарелки, чашки, котелки, ведра — сделаны из камня, но и дома с мебелью: кангами, столами, стульями п т. д. Хорошо еще, если в этой небылице, разносимой из стойбища в стойбище, не фигурируют каменные растения и животные[62].
Естественно, Мунпа слышал о Ганьду и Сиду. Туда ездили важные купцы: Лобзанг мог об этом проведать и подумать, что ему удастся найти среди этих богатых торговцев покупателя для бирюзы. Кроме того, мошенник, должно быть, решил, что в этих отдаленных городах он будет в большей безопасности. Никто не смог бы его там узнать. Да, скорее всего, Лобзанг, совершив преступление, отправился в Ганьду или Сиду…
Итак, Мунпа был явлен «знак», и он вознамерился ему поверить, надеясь или даже будучи уверенным в том, что чудо не за горами: он встретит его в пути.
Таким образом тибетец присоединился к торговцам из Кашгара.
Караван был внушительным: он состоял из длинной вереницы верблюдов и множества мулов. В работе не было недостатка по вечерам, когда путники приходили па постоялый двор и устраивались там на ночлег, а также наутро, когда они снова двигались дальше. Вскоре глава каравана приказал погонщикам не спать по ночам. Говорили, что по дорогам, которыми они следовали, бродят разбойники, а дворы постоялых дворов были недостаточно хорошо огорожены. Следовало быть начеку: погонщики мулов и верблюдов держали оружие под рукой.
Караван двигался медленно, вынужденный приноравливаться к поступи верблюдов. Спутники Мунпа болтали между собой на одном из тюркских диалектов, которого он не знал. Таким образом, ничто не отвлекало дрокпа в пути от созерцания картин природы и размышлений.
Торговцы задержались на два дня в Ганьду, чтобы восстановить силы для дальнейшего путешествия. Настоящего путешествия, говорили они Мунпа. Они находились в преддверии пустыни Гоби.
Дрокпа из степных просторов смотрел с удивлением на этот песчаный край, вглубь которого он продвигался день ото дня. Сперва растительность стала скудной, а затем и вовсе исчезла. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась желтая или черноватая земля. Порой порывы ветра приносили плотные облака желтоватого песка; они надвигались от линии горизонта, подобно ожившей стене, и обрушивались на караван, больно стегая людей и животных, окутывая их густой пеленой, из-за которого дорога исчезала из вида. Ослепшим задыхающимся путникам тем не менее приходилось бросаться к мулам; эти не столь спокойные, как верблюды, животные начинали метаться, сбрасывали с себя поклажу и разбегались в разные стороны.
Вода на постоялых дворах была зловонной и горькой, а холод становился невыносимым даже для пастуха из Цо Ньонпо.
Вдоль дороги, чуть поодаль от обочины, высились сторожевые башни. Некоторые из них разрушались, так же как длинный пояс обвалившихся в некоторых местах стен, видневшихся вдали.
— Великая Стена, — ответил один из погонщиков мулов, когда Мунпа спросил, что это за стена, протянувшаяся через пустыню.
— Что она огораживает?
— Китай, — ответил собеседник.
Мунпа задумался.
Наконец путники добрались до Сиду. И тут тибетец смог лично убедиться, сколь нелепыми были слухи об этом городе, распространявшиеся в стойбищах Цо Ньонпо. Сиду был таким же китайским городом, как и другие известные ему города; он значительно уступал Ланьду своими размерами, красотой и богатством. Что касается каменных изделий, дрокпа увидел чаши, кружки, миски, блюда и статуэтки, не показавшиеся ему красивыми. Этим ограничивался перечень столь хваленых диковин.
Прибыл ли Лобзанг в Сиду? Мунпа в этом сомневался. Следовало ли ему самому двигаться дальше? Никакого чуда, призванного подтвердить знак, якобы явленный ему в Ланьду, так и не произошло… Мунпа, в очередной раз обманувшийся в своих ожиданиях, вновь терзался сомнениями, давая волю противоречивым суждениям.
Купцы, которых он сопровождал, объявили, что, как они предполагали, их ожидали в Сиду слуги друзей, собиравшихся присоединиться к каравану монголов со своим обозом; работников было достаточно много, и его услуги были больше не нужны. Тибетец получил приличное вознаграждение, и после трехдневной стоянки караван продолжил путь через пески.
Стоя посреди дороги, Мунпа смотрел ему вслед: люди и мулы представляли собой одну движущуюся группу, над которой возвышались высокие силуэты верблюдов. Мало-помалу доселе четкие линии стали расплывчатыми и превратились в темную, постепенно таявшую громаду, выделявшуюся на фоне желтой земли; верблюды дольше других сохраняли свои очертания, а затем также слились в одну сплошную массу, которая, в конце концов, сделалась едва заметной точкой и исчезла вдали — ее как бы поглотил горизонт.
Озадаченный и встревоженный Мунпа впервые в жизни почувствовал себя чудовищно одиноким, затерянным в странной пугающей пустоте, совсем не похожей на безлюдье чантангов. По телу дрокпа бегали мурашки, у него начался жар. Молодой человек вернулся на постоялый двор и растянулся па канге в большой, ныне опустевшей комнате, где он жил со своими спутниками.
Во второй половине дня ему стало хуже. Мунпа дрожал от холода, в то время как голова пылала. Очевидно, тяготы пути по местам, столь непохожим на его родные края, скверная вода, которую он пил, душевные терзания — все эти причины вместе взятые подорвали его могучее здоровье. Мунпа чувствовал ужасную усталость. Мысли о том, чтобы отправиться дальше или повторить в одиночку напрасно проделанный путь, казались ему одинаково невыносимыми.
Ближе к вечеру хозяин постоялого двора, не видя своего постояльца, пришел узнать о его дальнейших
