На землю спускались сумерки, уже вспыхнули первые звездочки.
Благоговейная тишина и какая-то неземная красота царили вокруг, но даже им не по силам было усмирить гнев, давно уже овладевший герцогом и ни на минуту его не отпускавший.
Гнев клокотал в его груди с тех самых пор, когда герцог отправился во Францию, преследуя свою жену и Неила Килдоннона.
Он женился не по любви, однако его влекло к черноглазой и темноволосой Маргарет.
Основой их брака был здравый смысл и стремление улучшить отношения их кланов, и герцог считал, что жить они с женой должны в мире и согласии, а жена должна исполнять обязанности герцогини так же неукоснительно, как это делала его мать.
Когда старший Килдоннон заявил, что лучший способ внушить представителям кланов, что междоусобная вражда отошла в прошлое, – это женитьба на его дочери, герцог чуть было не отказался.
Но потом, решив, что глупо считать каждого, кто носит фамилию Килдоннон, своим кровным врагом и что сам он, будучи вождем клана, должен подать своим подданным пример, согласился.
После чего молодую чету не мешкая обвенчали, стремясь как можно скорее положить конец бесконечной войне кланов.
Клан Маккрейгов в этих междоусобных боях был явно сильнее, он превосходил своих противников числом, а клан Килдоннонов месяц от месяца становился все слабее и слабее.
В глубине души герцог считал, что оказывает Килдоннонам честь, беря в жены Маргарет и соглашаясь помочь ее родственникам материально.
И потому, когда молодая жена в первую брачную ночь выдворила герцога из своей спальни, его гордости и чувству собственного достоинства был нанесен сильнейший удар.
Маргарет заявила, что скорее умрет, чем уступит его ненавистным объятиям, что на людях она согласна играть роль любящей супруги, но наедине… Полем битвы, которую предки обоих вели из поколения в поколение, теперь будет их семья.
– Я вас ненавижу! – Черные глаза Маргарет сверкали. – И вас, и всех Маккрейгов, вместе взятых! Только когда трупы всех Маккрейгов будут лежать у моих ног, я буду считать, что мир наконец избавлен от скверны!
И такая ненависть и злоба звучали в ее голосе, что герцогу даже показалось – его молодая жена немного не в себе. Однако, рассудив, что всю жизнь такую злость носить в себе не будешь, герцог решил, что со временем Маргарет образумится.
Ему было жаль жену – прожить целых двадцать три года в ветхом, полуразрушенном замке, без каких бы то ни было удобств. Килдонноны не могли позволить себе даже отремонтировать его!
Девушки ее возраста выезжали в Эдинбург на балы или в театр, Маргарет эти поездки были заказаны.
О каких развлечениях вообще могла идти речь, если у Килдоннонов не находилось денег даже для поездок по Шотландии, не говоря уж о том, чтобы покупать изящные туалеты или породистых лошадей!
«Я могу ей все это дать», – думал герцог, полагая, что Маргарет оценит его доброе к ней отношение.
Однако он жестоко ошибся. И, узнав из письма жены, что она вынуждена покинуть Шотландию, потому что у нее будет ребенок от другого, испытал такое потрясение, словно ему всадили кинжал прямо в сердце.
«Вы меня больше никогда не увидите, – писала Маргарет. – Я не прошу у вас прощения, мне нужно только одно – чтобы вы оставили нас в покое».
Такого герцог от нее не ожидал. Какой бы жестокой по отношению к нему ни была Маргарет, как бы его ни ненавидела, она была его женой, и человек, соблазнивший ее, должен за это ответить.
И тем не менее, хотя все его существо взывало о мщении, а запрятанная в самые сокровенные тайники души ненависть к Килдоннонам после чудовищного поступка Маргарет вспыхнула с новой силой, герцог не собирался убивать Неила.
Он хотел лишь покалечить его, чтобы ненавистный соперник уже не смог быть счастливым любовником. Но Неил умер от полученных ран, а Маргарет, так до конца и оставшись ярой фанатичкой, покончила жизнь самоубийством.
Герцогу было мало их смерти, его душа все еще жаждала мести, и он вызвал в замок Килдоннонов, стремясь отыграться на них, заставить их страдать так, как страдал он сам.
Маргарет уязвила его в самое сердце, и герцог собирался отплатить ее родне той же монетой.
Ему доставляло несказанное удовольствие видеть, что они готовы вцепиться ему в глотку, однако вынуждены присутствовать на его так называемой свадьбе, а потом засвидетельствовать свое почтение новоявленной герцогине – девчонке, зачатой и рожденной во грехе, всю жизнь прожившей в убогом приюте, а теперь занявшей место дочери вождя их клана!
Эти мысли напомнили герцогу о Таре, дожидавшейся его наверху.
На сей раз он не потерпит в первую брачную ночь никаких сцен и отказов! Уж он-то позаботится о том, чтобы наследник герцогства и – что еще важнее – будущий вождь клана был зачат уже сегодня.
И герцог решительно направился в свою спальню. Камердинер уже дожидался его. Молча принялся он помогать герцогу снимать его великолепный наряд.
Когда камердинер вытаскивал из его левого чулка короткий кинжал (скиэн-ду), составлявший непременную деталь костюма любого шотландца, герцог подумал о покойной жене. Интересно, пустила бы Маргарет в ход оружие, если бы в первую брачную ночь он решил настаивать на своих правах?
Эти маленькие кинжалы были взяты на вооружение шотландцами, после того как англичане запретили носить длинные мечи.
Специальным актом, действовавшим на протяжении тридцати пяти лет, лицам мужского пола запрещалось носить пледы, килты, перевязи, словом, все, что составляло национальный костюм шотландцев.
Даже на безобидную волынку налагался запрет. Герцог Камберлендский заявил, будто у него имеется неопровержимое доказательство того, что она является «орудием войны».
Однако скиэн-ду без труда можно было спрятать в карман или сунуть за отворот вязаного чулка, и когда шотландцам опять было разрешено носить свою национальную одежду, скиэн-ду так и остался ее частью.
«Никто, кроме мистера Фалкирка, Килдоннонов и меня самого, никогда не узнает, что Маргарет лишила себя жизни этим остро отточенным кинжалом», – удовлетворенно подумал герцог.
Но поскольку эта женщина носила его имя, герцог не мог не вспоминать о ней всякий раз, когда на глаза ему попадался этот кинжал.
И всякий раз воспоминание о покойной жене вызывало у герцога ярость. Вот и сейчас глаза его потемнели от гнева, и камердинер, заметив это, со страхом проговорил:
– Спокойной ночи, ваша светлость.
– Спокойной ночи! – рявкнул в ответ герцог. Выскочив за дверь, камердинер с облегчением вытер вспотевший лоб и отправился по коридору к себе.
А герцог так и остался стоять, сжав губы, гневно сверкая глазами, посреди своей комнаты – комнаты, в которой спали и умирали его предки, комнаты, в которой вырабатывались планы сражений с англичанами и Килдоннонами, комнаты, которая была свидетелем не только ненависти, но и счастья.
