Колокольчик!
На раскатанной деревянными полозьями дорожной излучине показалась ходко, почуяв дом, бежавшая заиндевевшая до глаз баневская гнедая.
Ну, приниматься за дело.
Михайло вчера знал, что отец опаздывает к Баневу…
Когда он водил лошадей к кузнецу, ему встретился Банев, подъехавший поправить разболтавшуюся у лошади подкову. Он уезжал в Вавчугу и сказал Михайле, что приедет завтра к полудню.
Издавна повелось, что за неграмотного Василия Ломоносова в волостном правлении расписывался Иван Банев. Случалось, что и в отсутствие Василия Дорофеевича приходилось Баневу за него расписываться по срочному и важному делу. Все знали о полном к нему доверии Василия Дорофеевича.
Не предупредит ли, уезжая, отец Банева, чтобы тот не подписывал поручительства, если бы он, Михайло, его попросил? Как обернётся всё дело, если отец предупредит Банева? Лучше, если они не увидятся… И он не сказал отцу о том, что Банев собирается уезжать. Отец опоздал к Баневу…
Не застав своего приятеля и подосадовав по этому поводу, Василий Дорофеевич строго-настрого приказал его жене, чтобы она передала мужу о его деле, как только тот приедет. Чтобы он ни в каком случае не подписывал Михайле поручительства. Хотя на сердце у него и не было спокойно, но откладывать свой отъезд Василий Дорофеевич не захотел.
Михайло вошёл в избу Банева, снял шапку, поклонился хозяину и сказал:
— С делом к тебе, дядя Иван.
— С делом? Хорошо. Как по делу, стало быть, и потолкуем. Сядь-ка.
Михайло сел.
— Ты бы полушубок снял.
— Тороплюсь очень.
— А… Вон как… Торопишься. С каким же делом пожаловал?
— В Москву собираюсь.
— Ну, дело немалое, — и, окинув Михайлу подозрительным взглядом, добавил: — Прощаться пришёл?
Михайло не отвечал.
— А с чем же в Москву собираешься? Будто я не слыхал, чтобы отец рыбный обоз на Москву поднимал.
— Я не по торговому делу.
— По какому?
— Учиться.
Банев ничего не говорил.
— Дядя Иван, от тебя помога большая нужна. Сам грамоте учен и книги читаешь и не раз меня за усердие хвалил. И обещал, коли случится нужда, в учёном деле помочь.
— Сказывал.
— Вот и подошел срок.
— В чём же тебе от меня будет помога?
— Чтобы идти в Москву, потребен пашпорт, а чтобы его получить, нужно из волости поручительство: что подушная подать, когда меня здесь не будет, продолжаться станет.
— Всё это хорошо знаю. А кто за тебя подушный оклад исполнять будет?
— Как и раньше, отец. Для волости в том расписаться надо.
Банев смотрел на Михайлу жёлтыми внимательными глазами:
— Словно прямее твоему отцу ко мне с той просьбой.
— Отца нет дома, в Архангельск уехал.
— А… Незадача для тебя какая. Обождать-то его не хочешь ли? Почему бы не обождать? А?
— Дядя Иван, отец-то неграмотен. Ты за него всегда расписывался. Так повелось. Ежели бы он и был здесь, всё одно тебе подписывать.
— Скажи пожалуйста! Ведь правда! Истинная правда! Делать-то мне что?
Банев встал, прошёлся по избе раза два и остановился перед Михайлой:
— Отец твой вчера был у меня, сказывал, что в Город уезжает, и просил, чтобы я пока доглядывал за тобой. Он так и думал, что ты, пока его не будет, уйти постараешься. И сказал, чтобы поручительства тебе я не подписывал. Понял?
Положив ладони между коленями, Михайло побил ими одну о другую. Лицо его было спокойно, он ничуть не удивился.
— Будто не удивлен?
— Нет.
Тогда удивился Банев:
— А есть с чего.
— Я знаю, что отец у тебя, дядя Иван, был, и знаю, о чём должен был с тобой говорить.
— Хм! Голова-то на плечах. Откройся-ка.
— Что отец шёл — видел, о чём должен был говорить — догадался.
— И после всего этого ко мне пришёл?
— Почему?
— Потому, что верю тебе, дядя Иван, и знаю — добра мне хочешь.
— Ты хитрый, Михайло.
— Это не хитрость. Просто на добро прежде всего считаю, им меряю.
— Смотри-ка! Не ошибёшься ли на том в жизни?
— Думаю, что нет.
— Это, значит, я тебе подпишу отпускную. А Василий Дорофеевич об том и просил, чтобы того не делать.
— А ты этого, дядя Иван, не мог бы ему обещать.
— Ну, брат, этак от тебя ничего не утаишь.
— А разве пообещал бы?
— Нет.
— Давно знаю: правду в моём деле видишь.
— Как улещиваешь-то!
— И знаю: перед правдой не отступишь.
— Так, так. Ещё меду добавляешь.
Банев остановился перед Михайлой. На лице его изобразилось внезапное и сильное подозрение.
— Погоди-ка, погоди. Ты отцу-то вчера сказал, что я уезжаю? Чтобы он поспешил ко мне с разговором? А?
— Дядя Иван… Ведь я тогда еще не знал, что отец к тебе пойдёт…
— Ага… Вон как. Когда же узнал?
— Когда отец уж пошёл к тебе, дядя Иван.
— Ну, другое дело, другое. — Банев рассмеялся: — Так не хитрый? А?
— Дядя Иван… Всей моей жизни сейчас решение…
У Банева изменился голос:
— А… Вот… Ну ладно, ладно! — Он тронул Михайлу за плечо: — Ты ничего. Ты не печалься. Всё образуется. Так. На Москве-то как устраивать своё дело будешь?
— В школу поступать буду. Есть там Цыфирная школа, что на Сухаревой башне, и Славяно-греко-латинская академия. В академии науки-то глубже, да недавно новое препятствие к поступлению туда вышло.
— Какое?
— В ту школу был доступ крестьянским детям. А ныне указ вышел — запрет.
— Так. Почёт оказан. Это, стало быть, новая власть уже после смерти государя Петра Алексеича жалует. Да… — Банев подумал: — Ну вот, скажем, уйдёшь ты в Москву. Ладно. А, думаешь, отец до Москвы не достигнет?
— Самое трудное дело — это пашпорт да отпускную здесь получить. Всё остальное легче.
— Тебе пашпорт, а мне к отцу твоему да и к богу с ответом.
Михайло вздохнул:
— А в хорошем господь не выше ли земного?
Банев улыбнулся:
— Хитрый, хитрый! — Бапев снял шубу, надел шапку, кивнул Михайле: — Эх, беда, беда! Лошадь-то только лишь отложил, а теперь опять закладывай. И отдых бы костям с дороги нужен, не молод. Да вот поди ж ты!
В волостном правлении Банев потребовал книгу для записи поручителей.
Когда в книгу было все вписано, он сказал:
— Вот послушай-ка, — он прокашлялся и расстановочно начал читать: — «1730 года, декабря седьмого дня отпущен Михайло Васильев сын Ломоносов к Москве и к морю до сентября месяца предбудущего 1731 года, а порукою по нём в платеже подушных денег… расписался…» Да. Вот и расписался старый простофиля Иван Банев. И что это я раскис, сам в толк не возьму!
Они вышли и направились к саням.
— Ну, иди на своё дело. Господь с тобою.
— Спасибо, дядя Иван.
— Теперь ты в Холмогоры?
— Да. В Холмогоры, в воеводскую канцелярию за пашпортом.
— К примеру, пашпорт получишь. А как же с указом?
— С каким?
— С тем, что вышел о крестьянских детях.
— Ивана Ивановича Каргопольского, дядя Иван, знаешь?
— Слыхивал. Будто доброй души.
— Вот у него друг в Спасских школах учителем. Каргопольский ему напишет письмо. Тот пособит.
— А вдруг не пособит?
Михайло молчал.
— Хм! Знаешь ли, через кого твоё дело в Холмогорах решается?
— Через Ивана Васильевича Милюкова, который ведает в Холмогорах земские дела. Как не знать!
— Многое может сделать. Ловок. Но деньгу любит. Так вот, Михайло, ежели бы ты добился, чтобы в пашпорте не было того сказано, что ты есть крестьянский сын?
— Воевать так воевать! — И Михайло рассмеялся.
Спрятав справку, он пошёл в сторону Холмогор.
— Погоди!.. — окликнул его Банев. — Ты что же пеший?
— Пойду побыстрее.
— Час-то уж не ранний. Вдруг да опоздаешь. Бери-ка мою лошадь.
Когда Михайло уселся в сани и взял в руки вожжи, Банев сказал:
— Ну, вот и достигай своего. Голова-то у тебя на плечах. Меня, парень, кругом обошёл. И, Михайло, запомни: не на тебе грех, на мне, старом. Замолю.
