Читаем без скачивания Шоколадная ворона - Саша Канес

– О чем? О чем вы меня просите?

– О том, чтобы ты... родила меня... снова на эту землю...

Я ощущала себя находящейся в дурдоме в индивидуальной палате на одного пациента.

– А что я должна для этого делать?

Он удивился вопросу:

– Ничего... Просто согласиться – и все... Не возражать...

– Я должна буду дать ребенку какое-нибудь специальное имя?

– Нет, мне все равно, как меня будут звать в следующей жизни... Только...

– Только что?

– У меня просьба, чтобы ты подобрала для меня хорошего отца...

Перед моим мысленным взором предстал образ Кости – и тут же исчез.

– Это не проблема. То есть проблема, конечно... но я и сама в разрешении этой проблемы заинтересована.

– Постарайся, ладно? Мамочка...

Мне было до невозможности его жалко.

– Но постойте! Вы еще молоды! Я надеюсь, что вы будете живы, даже когда родятся мои внуки!

Художник грустно покачал головой.

– Не собираетесь же вы...

– Что ты, мамочка, что ты! Я никогда на себя руки не наложу – это игра не по правилам. А если правы все-таки эти, – он показал на видневшуюся в окне темно-серую маковку с крестом, – то гореть мне за это в аду.

– А что же тогда?

– Да чувствую я, что... В общем, не важно... Нет так нет! Чем я рискую, в конце концов?

Я пожала плечами.

– Да и ты, мамочка, тоже ничем не рискуешь.

– В общем, ничем...

Смех сквозь слезы! Более душераздирающей и в то же время бессмысленной беседы я никогда не вела. Правда, вот о будущих детях задумалась. Интересно даже... К тому же меня, по крайней мере на время, покинули унылые мысли о прахе отца.

– Мамочка! А паспорт у тебя с собой? – спросил художник Вова.

– Конечно! А зачем?

– Чек на тебя выпишу. И еще дарственную и сразу завещание, на всякий случай, чтобы в банке тебя вопросами не мучили и лишними налогами не облагали. Я сегодня нотариуса к себе вечером позову. Он все заверит, и заказной почтой ты эти две бумажки получишь, мамочка! Давай, давай документик свой, я все данные перепишу для нотариуса.

Я протянула паспорт художнику.

– Лучше бы и заграничный, пожалуй...

– Он у меня есть... вообще-то, но я его дома оставила. Зачем он мне здесь?

– Не страшно. Как есть. Только деньги ты за границей положи в нормальный банк... в какой-нибудь.

– Хорошо, – кивнула я. – Обязательно.

Дрожащей рукой он долго переписывал номер паспорта, прописку и все прочие данные. Я, сама не знаю почему, уперлась взглядом в тыльную сторону его кисти и обратила внимание на расположенный там веселый смайлик. Вначале я решила, что это – вытатуированная рожица, но, присмотревшись, увидела, что так странно выстроилась группка маленьких родинок. «Будто специально пометили!» – подумала я.

Художник Вова тем временем переписал все мои данные, вернул паспорт и вытащил из тумбы цветной типографский листок, очень похожий на «банковские чеки», какими пользуются дети, играющие в «монополию». Уж это мне было доподлинно известно. В Москве в люмпенских домах есть дурацкая традиция – выпроваживать детей играть на лестничную клетку. Моя хрущевка не была исключением. Порой вся лестница с первого до последнего пятого этажа оказывалась засыпанной подобными «финансовыми документами». Нацарапав мое имя и цифры, он протянул мне свой «чек».

– Постарайся не потерять. Он, конечно, на твое имя – никто, кроме тебя, по нему денег не получит, но... Вдруг меня уже не будет? Тогда никто тебе не выпишет другой... мамочка...

– Спасибо! – сказала я. – Я не буду тратить пока этот «материнский капитал». Я уже сказала: надеюсь, что вы еще на моих внуков полюбуетесь, когда я их сюда привозить буду.

– Не за что, мамочка! Совсем не за что... Я же, в конце концов, это самому себе передаю...

Перед тем как положить так называемый чек с так называемой дарственной во внутренний карман куртки, я все же взглянула краем глаза на сумму в американских долларах, которую вывел несчастный инвалид. Если бы там значилось несколько сот долларов, я готова была бы предположить, что художнику действительно досталось хоть что-нибудь. Но число, выведенное художником, не оставляло никаких шансов ни на реальность написанного, ни на сохранность Вовиного интеллекта. Теперь я уже окончательно осознала, что все это вместе – и размышления о скучном безделье в раю, и увлеченность теорией реинкарнации – просто болезненная игра его воспаленного воображения. Разумеется, я не стала обижать милого и безвредного инвалида, одарившего меня тремя прекрасными картинами. Их, кстати, он тоже не смог бы написать, если бы был хоть на йоту нормальнее.

Я еще раз вышла в туалет. Писать я не хотела, но зато нашла способ без лишних разговоров и обид расплатиться с гостеприимным хозяином. Усевшись на крышку унитаза, я вытащила из пачки несколько купюр, которых с запасом хватало мне на обратную дорогу. Потом отмотала изрядный кусок туалетной бумаги и плотно завернула в нее оставшиеся деньги. Водить ручкой по туалетной бумаге, мягко скажем, неудобно, но мне все же удалось вывести довольно длинную фразу: «Дорогой Владимир! Не сомневайтесь, что я самым бережным образом сохраню ваш чек и использую его только по назначению, а вам я оставляю немного наличных денег в российских рублях, чтобы не обналичивать валюту». Подписанную пачку я разместила на полочке умывальника и приперла стаканчиком с зубной щеткой и пастой. Таким образом, Вова не сможет не заметить мою передачу.

Когда я вернулась, меня ждала новая чашка с чаем. Но хозяин дома-бытовки выглядел уже очень усталым. Я еще раз взглянула на его новую картину с вновь распинаемым Христом.

– А, ты увидела, мамочка? Это новая картина. Я ее назвал «Второе пришествие».

– В наше время выставлять ее будет страшновато!

– А я непременно ее где-нибудь повешу, мамочка, и еще в Интернете размещу! Чего мне бояться?! Мне! Посмотри на меня! Посмотри еще раз!

Я еще раз с печалью посмотрела на его уродливое лицо и исковерканное болезнью тело.

– Неужели, мамочка, ты серьезно думаешь, что мне есть чего бояться в этом мире?! Все самое страшное уже случилось со мной, когда я вышел из чресел своего отца в лоно моей матери. Мне не страшно говорить, что я думаю.

На меня смотрел измученный, уставший, очень странный, но... все же не безумный человек!

– Наверное, мне уже нужно идти? – спросила я, взглянув на часы.

До отхода автобуса оставался еще час, но художник мой выглядел совсем измученным.

– Ступай, мамочка! Ступай! Да простит меня Христос, но сегодня у меня самый важный день был. Я отдохну, потом на ужин пойду, а потом – на вечернюю молитву. Пусть и православный наш Господь меня тоже не забывает! Что ж, так все устроено – никто истины-то не знает. Тяжко оно – одной верой без твердого знания жить.

Через пять минут я уже вышла из бытовки. Казалось, к этому моменту художник потерял ко мне всяческий интерес. Только под конец он как-то необычно задорно подмигнул мне своей более здоровой половиной лица, и сделал это, как мне показалось, по собственной воле, а не из-за тика.

Домой

У меня еще оставалось время, чтобы зайти на несколько минут на кладбище, и я в последний раз низко поклонилась свежему глинистому холмику, под которым покоился прах Алексея Матвеевича. А где и когда я смогу поклониться своему отцу, я теперь уже не знала.

Дорога до автовокзала, как и все дороги в городке, проходила неподалеку от кафе «Лопе де Вега». Стрельбы, похоже, до сих пор так и не было, но окружающее пространство патрулировалось дегенеративного вида мордоворотами – одни мрачно прогуливалась по грязным тротуарам, другие сидели в тачках и пялились на окружающий мир из открытых окон. Видимо, кто-то из главных фигурантов до сих пор не добрался до места стрелки, и устрашающий образ дебелой жопы, жестоко пронзенной вилкой, мрачно витал над городом, словно горьковский буревестник. Буря, скоро грянет буря! Впрочем, за те несколько часов, что я здесь провела, буря так и не грянула.

Однако некоторые жители все же предпочли в это тревожное время покинуть родной город. Кто-то, как мне уже объяснили раньше, нашел срочную работу в садах-огородах, а кто-то решил именно в это время съездить в область к детям, внукам и вообще по делам. Автобус оказался почти полным. Рядом со мной на сиденье развалилась та самая тетя Клава, что просветила меня насчет сути городского конфликта. Она справедливо решила, что если на несколько дней съездит к дочери в область, то никто ее не уволит, так как тех, кто мог бы это сделать, в городе не сыскать.

Я проспала весь оставшийся кусок пути. Только за десять минут до вокзала меня разбудил вой пожарных сирен и омерзительный запах, проникший через открытый люк. Пассажиры прильнули к окнам. Сидевший передо мной крепенький старичок повернул голову назад и торжественно объявил на весь автобус:

– Давно ждали! Мясокомбинат жгут!

Эта информация почему-то вызвала среди всех моих попутчиков не беспокойство, а, наоборот, приступ энтузиазма.