Читаем без скачивания Stop-кадр! - Иэн Макьюэн

Однажды Роберт пропьянствовал где-то весь вечер и пришел ночью, как раз когда я засыпала. Он забрался в постель и овладел мною сзади. Потом прошептал, что сейчас убьет меня, но это он много раз говорил и раньше. Он обхватил меня рукой за шею и начал сильно давить мне на поясницу. Одновременно он запрокинул мне голову. От боли я потеряла сознание, но еще до этого, помню, успела подумать: будь что будет, уже поздно идти на попятный. Безусловно, я хотела, чтобы меня убили.

Спина у меня была сломана, и я очень долго пролежала в больнице. Я уже никогда не буду нормально ходить – отчасти по вине неумелого хирурга, хотя все остальные специалисты утверждают, что он сотворил чудо. У них там круговая порука. Я не могу нагнуться – сразу появляются боли в ногах и в пояснице. Мне очень трудно спускаться по лестнице, а о том, чтобы подниматься, нечего и помышлять. По иронии судьбы, мне бывает удобно только в одной позе – когда я лежу на спине. К тому времени, как я вышла из больницы, Роберт уже купил на деньги деда бар, и заведение процветало. На этой неделе Роберт продает его управляющему. Когда я вышла, предполагалось, что мы будем вести себя разумно. Мы были шокированы случившимся. Роберт, не жалея сил, трудился в баре, ко мне домой ежедневно на несколько часов приходил физиотерапевт. Но мы, разумеется, не смогли ни забыть того, что пережили, ни перестать в этом нуждаться. В конце концов, мы не сделались другими людьми, и эта мысль – я имею в виду мысль о смерти – не перестала преследовать нас только потому, что мы решили выбросить ее из головы. Вслух мы об этом не говорили – говорить об этом было невыносимо, – но мысль эта так или иначе обнаруживала себя. Когда физиотерапевт сказал, что я достаточно окрепла, я без посторонней помощи вышла из дома – просто для того чтобы прогуляться по улицам и вновь почувствовать себя такой же, как все обыкновенные люди. Вернувшись, я обнаружила, что не могу подняться по лестнице. Перенося весь свой вес на одну ногу и отталкиваясь, я испытывала адскую боль, как от удара током. Я вышла во двор и стала дожидаться возвращения Роберта. Придя с работы, он сказал, что я сама виновата – не надо было выходить из квартиры без его разрешения. Он говорил со мной, как с маленьким ребенком. Он не только отказался помочь мне подняться по лестнице, но и ни на шаг не подпустил ко мне никого из соседей. Вы не поверите, но мне пришлось всю ночь провести внизу. Я сидела на пороге, пытаясь уснуть, и до самого утра мне казалось, будто я слышу, как люди храпят в своих спальнях. Наутро Роберт отнес меня наверх на руках, и впервые с тех пор, как я вышла из больницы, мы занялись сексом.

Физически я сделалась пленницей. Я в любое время могла выйти из квартиры, но никогда не была уверена, что мне удастся вернуться, и в конце концов покорилась судьбе. Роберт платит соседке, которая делает все покупки, а я уже почти четыре года никуда не выхожу. Я присматриваю за фамильными ценностями, за маленьким музеем Роберта. Он одержим воспоминаниями об отце и деде. А здесь я устроила вот этот цветущий уголок. Я много времени провожу в одиночестве. Это не так уж плохо.

Каролина вдруг прервала рассказ и внимательно посмотрела на Мэри.

– Вы понимаете, о чем я говорю? – Мэри кивнула, и Каролина смягчилась: – Хорошо. Для меня очень важно, чтобы вы как следует поняли все, о чем я рассказываю.

Она ощупывала большие блестящие листья растения в горшке, стоящем на балконе. Оторвав засохший лист, она бросила его вниз, во двор.

– Ну вот… – объявила она, но не закончила фразу.

Солнце уже скрылось сзади, за крышей. Мэри вздрогнула и сдержала зевоту.

– Вам не скучно меня слушать, – сказала Каролина. Это было скорее утверждение, чем вопрос.

Мэри сказала, что ей не скучно, и объяснила, что долгое купание, сон на солнце и тяжелая ресторанная еда нагоняют дремоту. Потом, поскольку Каролина по-прежнему пристально, выжидающе смотрела на нее, она спросила:

– Ну и что дальше? Поездка домой поможет вам стать более самостоятельной?

Каролина покачала головой:

– Об этом мы расскажем вам, когда придут Роберт и Колин.

Она принялась расспрашивать Мэри о Колине, иногда повторяя вопросы, которые задавала в прошлый раз. Любят ли его дети Мэри? Проявляет ли он к ним особый интерес? Знаком ли Колин с ее бывшим мужем? Выслушивая краткие и сдержанные ответы Мэри, Каролина кивала, словно отмечая галочкой пункты списка.

Когда она совершенно неожиданно спросила, занимаются ли они с Колином «чем-нибудь необычным», Мэри добродушно ей улыбнулась:

– Извините. Мы самые обыкновенные люди. Придется вам принять это на веру.

Каролина замолчала, уставилась в пол. Мэри наклонилась вперед и коснулась ее руки:

– Простите мою резкость. Мы ведь не настолько хорошо знакомы. Вы хотели кое о чем мне рассказать, вот и рассказали – и в этом нет ничего плохого. Ведь я вас не заставляла.

Мэри слегка сжала свою руку, уже несколько секунд лежавшую на руке Каролины.

Каролина закрыла глаза. Потом схватила Мэри за руку и поднялась так быстро, как только смогла.

– Я хочу вам кое-что показать, – с трудом произнесла она.

Мэри тоже встала, отчасти для того, чтобы помочь Каролине подняться.

– Это случайно не Колин, вон там, вдалеке? – спросила она и показала на одинокую фигуру на причале, едва различимую за самыми верхними ветками дерева.

Каролина посмотрела и пожала плечами:

– Без очков я так далеко не вижу.

По-прежнему держа Мэри за руку, она уже двинулась к двери.

Они прошли через кухню в спальню, погруженную в полутьму – ставни были закрыты.

Несмотря на рассказ Каролины о том, что здесь произошло, эта почти пустая комната казалась ничем не примечательной. Как и в комнате для гостей на другом конце галереи, за дверью с жалюзи находилась отделанная кафелем ванная. Кровать – широкая, без изголовья и подушек – была накрыта легким светло-зеленым покрывалом, гладким на ощупь.

Мэри села на край кровати.

– У меня ноги ноют, – сказала она Каролине, которая открывала ставни. Когда комната была залита предзакатным светом, до Мэри вдруг дошло, что сбоку от окна, у нее за спиной, к стене, вдоль которой стоит кровать, прислонена широкая, покрытая сукном доска, увешанная множеством фотографий, налезающих одна на другую, как на коллаже, главным образом черно-белых, частью цветных, сделанных «Полароидом», и на каждой – Колин. Мэри подвинулась на кровати, так, чтобы было лучше видно, а Каролина подошла и села рядом.

– Он очень красив, – тихо сказала она. – Роберт увидел вас обоих совершенно случайно, в день вашего приезда. – Она показала на фотографию Колина, стоящего около чемодана с картой города в руке. Обернувшись, он разговаривал с кем-то – возможно, с Мэри, – оставшимся за кадром. – Мы оба считаем его очень красивым. – Каролина обняла Мэри за плечи. – В тот день Роберт сделал много снимков, но этот – первый, который я увидела. Этот я никогда не забуду. Только что изучал карту и вот отвлекся. Роберт пришел домой такой возбужденный! Потом, по мере того как он приносил новые снимки… – Каролина обвела рукой всю доску, – наши отношения снова становились все более близкими. Это я предложила повесить их здесь, где мы могли бы видеть все сразу. Мы не раз лежали здесь без сна до раннего утра и строили планы. Вы не поверите, как много нужно было всего спланировать!

Пока Каролина говорила, Мэри потирала ноги, то массируя их, то почесывая, и изучала представшую перед ней мозаику минувшей недели. Были снимки, при взгляде на которые она сразу вспоминала, в какой ситуации они сделаны. На некоторых Колин был запечатлен на балконе более отчетливо, чем на том зернистом отпечатке. Были фотографии Колина, входящего в гостиницу, одна – где он сидит в одиночестве в кафе на понтоне, на другой – Колин, стоящий в толпе, у его ног – голуби, на заднем плане – высокая башня с часами. На одной он лежал голый на кровати. На других снимках фон был не так просто узнать. На одном, сделанном ночью, при очень слабом освещении, Колин с Мэри переходили пустынную площадь. На переднем плане – собака. На некоторые фотографиях Колин был совсем один, на многих, ввиду изменения композиции при увеличении, была видна лишь ладонь Мэри или рука до локтя, а то и ничего не выражающая часть лица. Собранные все вместе, снимки, казалось, заставили застыть каждое знакомое выражение – хмурый, озадаченный вид, скривившиеся уста, готовые нарушить молчание, взгляд, так легко становящийся нежным в ответ на ласку, а на каждом снимке в отдельности была запечатлена – и, по-видимому, воспета – особая черта этого тонкого лица: сходящиеся в одной точке брови, глубоко посаженные глаза, прямой рот, губы, разделенные лишь слабым проблеском зубов.

– Зачем? – произнесла наконец Мэри. Язык ее, ставший толстым и тяжелым, мешал выговорить слово. – Зачем? – повторила она более решительно, но вопрос – ибо она вдруг все поняла – прозвучал еле слышно.