Хозяин отправился освобождать комнаты и, вернувшись, сообщил, что готово три помещения: одно «очень хорошее» и два «обычных». Он униженно кланялся и извинялся, повторяя, что прежде в его бедной гостинице не останавливались такие знатные особы.
Тут самураи, сделавшие свои собственные выводы, отступили с вежливыми поклонами и почтительно заверили Нагасаву, что предоставят ему право занять лучшие комнаты. Нагасава сдержанно кивнул и счел нужным представиться. В ответ самураи еще раз поклонились и тоже назвали себя. Оба были наследственными вассалами князя Аракавы и возвращались из Киото. Один из их, господин Като, выглядел моложе своего спутника, ему было лет сорок; сухощавый, с впалыми щеками, подвижный, он казался более общительным. Его подчеркнуто учтивые манеры не скрывали живости натуры. У второго, Кандзаки, был тяжелый взгляд, он отличался высоким ростом и грузной фигурой. Хотя оба держали в руках шляпы с плетеным окошечком и складные зонты из бамбука и промасленной бумаги, их одежда насквозь промокла и была заляпана грязью.
Нагасава никогда не вел себя заносчиво и всегда придерживался разумной простоты в обхождении с теми, кто находился на службе у других властителей провинций. Потому он без колебаний пригласил новых знакомых поужинать вместе, после того как они разместятся в своих комнатах и приведут себя в порядок. Отказ был равнозначен оскорблению – Като и Кандзаки с благодарностью приняли предложение.
Они собрались в «лучшей комнате» – небольшом помещении с жалкой претензией на роскошь. Завязался очень вежливый, церемонно скучный, пронизанный трезвой осторожностью разговор. И Като, и Кандзаки, что называется, не делали ни единого шага вперед могущественного даймё. Но Нагасава был не таков: он приказал подать саке и с величайшим достоинством произнес хвалу князю Аракаве, с которым виделся лишь однажды, в Киото, а после не знался: их владения разделяли горы, дороги были узки и опасны. Они ничего не оспаривали и не делили – в те времена даже этот факт можно было считать большим достижением.
Самураи оценили его ход – беседа потекла куда более непринужденно и живо.
– Надеюсь, погода изменится, нам хотелось бы попасть домой к завтрашнему вечеру – Кандзаки-сан готовится к свадьбе дочери, – сказал Като.
– Я тоже спешу – недавно получил известие, что моя наложница родила сына, – произнес Нагасава.
Оба собеседника поздравили его хотя и сдержанно, но в весьма изысканных выражениях.
– Я хотел прибыть раньше, но меня ждала встреча с сегуном, – прибавил он.
Като и Кандзаки незаметно переглянулись.
– С каким сегуном? Теперь разные люди считают верховным правителем разных людей!
Нагасава кивнул. Эта распря, суть которой была в борьбе за власть между двумя самурайскими кланами, Хосокава и Ямана, не так давно стала достоянием общественности. Она обострилась, когда не имеющий сыновей сёгун Ёсимаса отрекся от своего поста в пользу младшего брата Ёсими, а затем его жена родила мальчика. Клан Хосокава видел сегуном Ёсими, а клан Ямана – маленького Ёсихиса.
– Думаю, сегуном можно по праву считать Ёсими, в пользу которого было совершено отречение, – жестко произнес Нагасава.
Като и Кандзаки снова переглянулись. Кандзаки предпочитал не спорить. В конце концов, мнение каждого человека заслуживает уважения, тем более мнение даймё – ведь ему больше других приходится приказывать и управлять, стало быть, он должен лучше понимать людей. К тому же эмоции тут ни при чем – все решает борьба за власть между вождями самурайских кланов: им только на руку эта распря. Но Като, у которого тоже был сын, семнадцатилетний Мацуо, заметил:
– Полагаю, законным наследником может считаться сын Асикага Ёсимаса. Брат – это ветвь; прежде всего нужно заботиться о корнях. Нельзя отнимать власть у того, кто для нее рожден. Нагасава возразил:
– То, что сёгун Ёсимаса отрекся, лучше для всех, в том числе и для него самого. Он давно тяготился возложенными на него обязанностями. Пусть следует своей природе, посвятит себя искусствам.
Вскоре они расстались, разойдясь по своим комнатам на ночлег.
Перед тем как улечься, Като-сан решил поговорить со своим спутником. В очаге тлели угли, постели согрелись, шум ветра и вой бури доносились из-за стен мягко и приглушенно, как из другого мира.
– Почему бы вам, Кандзаки-сан, не спросить князя Нагасаву об этом молодом человеке? Пусть наши мнения не совпали, он человек благородный и честный, это сразу видно.
Некоторое время Кандзаки хранил безмолвие. Потом ответил:
– Не хочу. Я уже говорил: в тот день, когда я впервые увидел Акиру, мне почудилось, что это Сиро! Конечно, потом я понял, что передо мной чужой, незнакомый юноша, но я до сих пор помню это ощущение счастья…
– Сиро уже не вернуть, – коротко произнес Като.
– И не нужно. Он погиб с честью, как настоящий воин. Я хочу спасти род. Пусть я отдам Мидори в уважаемую, знатную семью, все равно ее дети будут носить другое имя. Едва ли кто-либо из моих жен или наложниц родит мне сына, да и поздно: я не успею его вырастить.
– Этот юноша тоже чужого рода. И мы ничего о нем не знаем.
– Но Мидори – моя кровь! А то, что мы мало знаем о нем, тоже неплохо. Приму его таким, каков он есть сейчас. А того, чего я не знаю, для меня просто не существует.
– Но каков он на самом деле, сейчас вы тоже не знаете. Если он не оправдает ваших ожиданий?
– Оправдает, – странно усмехнувшись, проговорил Кандзаки. – Что ему еще остается делать?
Като понял: отказываясь от возможности расспросить Нагасаву, Кандзаки поступал как человек, бросающий в огонь свиток, на котором огненными знаками начертана его судьба, желающий написать ее собственноручно, не боясь разочарований, ошибок и гнева богов…
Нагасава прибыл в Сэтцу на исходе ночи: буря утихла, вздымавшиеся на горизонте, освободившиеся от туманного покрова горные хребты казались белыми от лунного света, на ясном небе гасли редкие звезды. Дорога была прямой как стрела, она вела к замку, на крышах которого рассвет вот-вот вспыхнет пожаром, затрепещет на стенах, пустит золотые стрелы в глубину наполненных водою рвов, отразится в оплетенных изящным деревянным орнаментом окнах.
Нагасава любил свой замок, как любил саму жизнь, которая и мучает, и радует, и повергает в ужас, и возносит на вершины счастья!
Справившись о текущих делах, получив подробный отчет о своем войске, о погоде и урожае, Нагасава отправился во флигель. Он вошел в знакомое помещение, и перед ним предстала до боли привычная обстановка. Мягкий свет, очаг с деревянной решеткой, резной столик, вышитые шелком нарядные подушки и ширмы – такие тонкие, что казалось, они сделаны из крыльев бабочек.
