А 22 сентября вечером начали вызывать по двое:
– Хлыстов, Нечуев!
– Загораев, Посудин!
Вызвали всех «хлыстовцев» и Черных.
– Выпускают! – обрадованно зашептал Чижов.
– Их – да!
– А нас?
– Спустят в тюрьму.
– Что будем делать?
– Я буду бежать из лагеря.
– Жигулин, Рудницкий!
Я пожал Аркаше руку и сказал: держись, как уговорено на плацу!
Два надзирателя вывели меня и Рудницкого в коридор второго этажа. Провели к лестничной клетке. Над перилами к верхнему маршу – прочная стальная сетка, чтобы нельзя было перескочить. Первый этаж. Идем ниже. Здесь тоже полных два марша. Внизу довольно просторная площадка. На ней слева серая стальная дверь с «глазком» из толстого стекла. Надзиратель позвонил. Глазок, вернее, внутренняя его заслонка, открылся. Заскрежетали замки. Дверь отворилась, и мы попали в теплую светлую (от электричества) комнатку с барьером, похожим на прилавок.
– Кто? – спросил чин за прилавком.
– Жигулин и Рудницкий.
– Четвертая центральная, – и подал нашему надзирателю ключи. Второй страж отпер еще одну дверь – и коридор. И мы с надзирателем вошли в длинный-длинный тюремный коридор.
Кто читал книжки про наших революционеров (например, «Грач – птица весенняя») или смотрел фильмы на эти темы, легко представит себе длинный белый, с решетчатыми перегородками тюремный коридор Мы дошли до первой решетчатой перегородки. Надзиратель открыл дверь на перегородке, мы прошли. У одной из камер он тихо сказал:
– Четвертая центральная. Стойте. – И открыл дверь. – Заходите.
Мы зашли вдвоем. Дверь за нами затворилась и прогремела всеми полагающимися замками.
Камера была невелика, но в ней стояли две кровати. Когда входишь, справа – умывальник, слева – унитаз, такой, какие бывают в нассажирских поездах, но уже, миниатюрнее и крепче. Напротив двери – окно полуподвального, пожалуй, даже подвального этажа. Приоконный колодец глубокий, кирпичный. Свет какой-то сверху слабый – отраженный, электрический.
Мы со Славкой сели на кровать. Тотчас открылась дверная форточка, и надзиратель строго сказал:
– На кровати не сидеть! Прочтите «Правила». Тут мы увидели на левой (если от двери) стене в синей деревянной рамочке, но без стекла напечатанные типографским способом «Правила внутреннего распорядка во Внутренней тюрьме Управления МГБ по Воронежской области».
Мы не стали читать «Правила». Сели на табуретки и заговорили невесело, но все же с юмором:
– Как думаешь, по сколько нам дадут? – спросил я Славку.
– Я думаю, лет по пять. Как раз наши соклассники окончат институт, и мы вернемся. Скажем: «Здравствуйте, товарищи!» Лишь бы все шло в нормальном русле, как yговорено. Я – сам знаешь за кого боюсь.
– Да…
Мы прожили с Рудницким в 4-й центральной до 26 сентября, то есть четверо суток. Нас вызывали на допросы, но редко, и спрашивали то же самое, что и раньше. Уточняли прежние показания. Наступил короткий период вялости, какого то тупика в следствии.
Как– то в очередной раз загремели замки. Дверь отворилась. Уже давно знакомый надзиратель спросил свое обычное:
– Кто здесь на букву "Р"?
– Я!
– А как фамилия?
– Рудницкий.
– Выходи с вещами!
Рудницкий вышел Необычно было только «с вещами», тем более что и вещей-то никаких не было. Я ждал возвращения Славы, но он не вернулся. Мы увиделись ровно через пять лет.
А в 4– й центральной камере я прожил один еще около двух недель. Думаете, у меня такая память хорошая? Увы, сейчас нет. Просто и в тюрьме, и в лагерях, и на пересылках я писал стихи. Бумага и письменные принадлежности строго запрещались. Поэтому я научился писать, вернее, сочинять стихи в уме и запоминав их, как мне тогда казалось, навсегда. Освободившись, еще до пол ной реабилитации, я переписал эти стихи в январе 1956 года в «Зеленую тетрадь» (так мы называем ее у нас в семье). Память моя была тогда настолько хороша, что я помнил даты написания стихов, номера камер, лагерей и т. п. И вот сейчас по «Зеленой тетради» легко восстанавливаю подробности и время событий.
Первое «невольное» свое двустишие я уже процитировал. А вот строки из других стихов:
…Глазок, надзиратели – словно из книжек,
Что в детстве когда-то так много читал.
Своими глазами я все теперь вижу,
И что это значит, впервые узнал.
Дата с пометкой: «24-25 сент. 49 г. Внутренняя тюрьма УМГБ ВО, камера 4-я центральная».
Первый вечер в 4-й центральной после ухода Рудницкого был очень тягостным. Я внимательно прочитал «Правила». Отбой в 23.00. Подъем в 6.00. В другое время ни спать, ни лежать нельзя. Вот главная информация, главное, так сказать, «правило», которым нас изнуряли до бессознательного состояния. Хотелось спать. Сколько времени? Неизвестно. Часы отобрали во время шмона после ухода В. Рудницкого. Шмон был тщательный с прощупыванием каждого шва в одежде, с тщательным осмотром тела, рта и т. д. Забрали часы, ремень, записную книжку, блокнот, авторучку и карандаш, даже металлические крючки и пуговицы срезали.
Когда же отбой? Наконец зычный надзирательский голос проорал в коридоре, как иерихонская труба:
– Ло-о-ожись спа-а-ать!
Через 20 секунд я был в постели. Но вдруг загремел замок, дверь отворилась, вошел надзиратель:
– Кто здесь на букву "Ж"?
– Я!
– А как фамилия?
– Жигулин.
– Одевайся, пойдем.
И меня привели на допрос на второй этаж в 224-ю комнату. Следователь был новый, в майорских погонах. Позже, подписывая утром протокол допроса, я узнал: майор Харьковский, заместитель начальника следственного отдела.
Первые два-три часа допроса Харьковский никаких вопросов вообще не задавал. Что-то листал, писал, переписывал, не обращая вроде бы на меня никакого внимания. Но стоило мне хоть чуть-чуть задремать, он сразу замечал:
– Не спать, Жигулин! Вы на допросе!
– Но вы же ничего не спрашиваете.
– Я могу в любую минуту спросить.
– Но ведь я не спал трое суток!
– Это немного. Скажите лучше, кого еще из участников КПМ вы знаете?
– Я всех назвал, больше никого не знаю.
– Врете! Знаете.
– Не знаю!
– Нет, знаете!
«Знаете! – Не знаю! – Знаете! – Не знаю! – Знаете! – Не знаю!…» Из такой бесконечной и бессмысленной цепи слов и из состояния человека, уже много дней лишенного сна, и сложились в декабре 1949 года такие четыре строчки:
… Все явственней контур решетки в окне -
Допрос на исходе, светает…
Откуда– то издали, словно во сне,
Я слышу свой голос – «Не знаю!…»
Но пока еще идет сентябрь, последние денечки. И Чижов еще не колонулся. И Харьковский говорит:
– Не знаете участников КПМ – и не надо. Назовите всех своих знакомых – юношей и девушек, сокурсников, бывших соклассников, соседей.
