Произошло это в конце сентября, когда кукурузу давно собрали, но на огороде оставалось много работы. Как-то в субботу, когда Шеннон наслаждалась душем, ее мать шла по заднему коридору с охапкой белья, которое она сняла с веревки раньше, чем следовало, поскольку дело шло к дождю. Шеннон, вероятно, думала, что плотно закрыла дверь ванной, — большинство женщин стремятся к тому, чтобы никто не подсматривал за ними в душе, а у Шеннон, когда лето 1922 года перешло в осень, была для этого особая причина — но, возможно, защелка соскочила, и дверь чуть приоткрылась. Мать Шеннон заглянула в щелку, и пусть занавеска полностью отгораживала душевую, намокнув, она стала полупрозрачной. Салли могла и не видеть дочь; ей хватило одного взгляда на силуэт девушки, на этот раз без свободного квакерского платья, которое позволяло скрыть фигуру. И тут все стало ясно: пять месяцев беременности или около этого. Наверное, Шеннон все равно не смогла бы еще долго хранить свой секрет.
Двумя днями позже Генри вернулся из школы (теперь он ездил туда на грузовике) испуганный и с виноватым видом.
— Шен последние два дня не приходила в школу, — рассказал он, — и я завернул к Коттери, чтобы спросить, все ли с ней в порядке. Я подумал, она могла заболеть испанкой. В дом они меня не пустили. Миссис Коттери велела мне уезжать и сказала, что ее муж приедет сегодня вечером, чтобы поговорить с тобой, после того как закончит все дела. Я спросил, могу ли я что-нибудь сделать, и она ответила: «Ты уже сделал предостаточно, Генри».
Тут я вспомнил слова Шен, а Генри закрыл лицо руками.
— Она беременна, папка, и они это знают. Ясно, в этом все дело. Мы хотим пожениться, но теперь, боюсь, они нам не позволят.
— О них не думай, — отчеканил я. — Я тебе не позволю.
Он посмотрел на меня обиженными, влажными от слез глазами.
— Почему?
Я подумал: Ты видел, что произошло между твоей матерью и мной, и все равно спрашиваешь? Но ответил иначе:
— Ей пятнадцать лет, а тебе исполнится пятнадцать лишь через две недели.
— Но мы любим друг друга!
Ох, этот крик безумца! Этот бабский вопль. Мои руки, безвольно висевшие, сжались в кулаки, и я с трудом разжал пальцы. Злость помочь не могла. Мальчику требовалась мать, чтобы обсудить этот деликатный вопрос, но Арлетт сидела на дне засыпанного землей колодца в компании дохлых крыс.
— Я знаю, что любите, Генри…
— Хэнк! И другие женятся молодыми.
Раньше женились. А теперь, когда началось новое столетие и границы закрылись, это происходит все реже. Но я сказал ему другое:
— У меня нет денег, чтобы помочь вам начать новую жизнь. Может, году к двадцать пятому, если цены на зерно останутся высокими, но не теперь. И с учетом ребенка…
— Их было бы предостаточно! — воскликнул он. — Если бы ты так не стремился заполучить эти сто акров, их было бы предостаточно! И она поделилась бы со мной! Не стала бы говорить со мной, как ты сейчас!
Его слова так потрясли меня, что я лишился дара речи. Прошло шесть недель или около того с тех пор, как мы в последний раз упомянули в разговоре Арлетт, пусть даже назвав ее всего лишь «она».
Сын с вызывающим видом смотрел на меня. И тут, в самом начале нашей дороги, я увидел Харлана Коттери. Он направлялся к нам. Я всегда считал его своим другом, но то, что его дочь вдруг оказалась беременной, могло изменить сложившиеся отношения.
— Нет, она не стала бы так с тобой говорить, — согласился я и встретился с ним взглядом. — Она бы поговорила с тобой гораздо хуже. И скорее всего высмеяла бы. Если заглянешь в свое сердце, сынок, ты это поймешь.
— Нет!
— Твоя мать назвала Шеннон маленькой шлюшкой, а потом посоветовала тебе держать свою штучку в штанах. Это был ее последний совет, и хотя прозвучал он грубо и обидно, как и многое из того, что она говорила, лучше бы ты ему последовал.
Злость Генри ушла.
— Это случилось после того… после той ночи… когда мы… Шен не хотела, но я ее уговорил. А как только мы начали, ей это понравилось так же, как и мне. Как только мы начали, она просила об этом снова и снова. — Он произнес это с какой-то странной, нездоровой гордостью, потом устало покачал головой. — А теперь сто акров зарастают сорняками, а у меня беда. Если бы мама была здесь, она помогла бы мне выкрутиться. Деньги решают все, как он говорит. — И Генри махнул рукой в сторону приближающегося шара пыли.
— Если не помнишь, с каким скрипом твоя мать расставалась с каждым долларом, тогда ты многое забываешь слишком уж быстро, — заметил я. — И если ты забыл, как она двинула тебе в зубы, когда…
— Я не забыл, — мрачно ответил Генри. А потом добавил еще более мрачно: — Я думал, ты мне поможешь.
— Попытаюсь. А пока я хочу, чтобы ты смылся. Ты подействуешь на отца Шен, как красная тряпка на быка, если будешь стоять здесь, когда он приедет. Позволь мне разобраться с ситуацией, узнать, как он ко всему этому относится… и тогда, возможно, я позову тебя на крыльцо. — Я сжал запястье Генри. — Я сделаю для тебя все, что смогу, сынок.
Он высвободил руку.
— Да уж, постарайся.
Он ушел в дом, и прямо перед тем, как Харлан въехал в наш двор на своем новом автомобиле (это был «нэш»,[13] зеленый, поблескивающий под слоем пыли, как спинка падальной мухи), я услышал, как хлопнула сетчатая дверь черного хода.
«Нэш» грохнул обратной вспышкой в глушителе и затих. Харлан вылез из-за руля, снял пыльник, сложил, оставил на сиденье. Он приехал в пыльнике, принарядившись в соответствии с моментом: белая рубашка, галстук-шнурок, хорошие воскресные брюки, ремень с серебряной пряжкой. Он поправил пояс, с тем чтобы брюки сели, как ему хотелось, чуть ниже небольшого животика. Коттери всегда хорошо относился ко мне, и я видел в нем не просто друга, а близкого друга, но сейчас я его ненавидел. И не потому, что он приехал жаловаться на моего сына — Бог свидетель, я бы на его месте поступил точно так же. Нет, меня бесил новенький сверкающий зеленый «нэш». Меня бесила серебряная пряжка в форме дельфина. И новая силосная башня Коттери, выкрашенная в ярко-красный цвет, и водопровод в их доме. А больше всего — тот факт, что на ферме у него осталась послушная жена-мышка, которая, несмотря на все тревоги, в этот самый момент готовила ужин. Жена, которая при решении любой проблемы говорила: Дорогой, как ты скажешь, так и будет. Женщины, учтите, такой жене не приходится бояться, что ее последний вздох выйдет через перерезанное горло.
Харлан поднялся по ступенькам крыльца. Я встал и протянул руку, ожидая, пожмет он ее или нет. Он замялся, прикидывая все «за» и «против», но в итоге легонько пожал и тут же отпустил.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
