– Чувствую… – произносила она. – Чувствую… – повторяла. – Чувствую холод и сырость. Длинные гладкие волосы закрывают ваше лицо, и вам трудно дышать… Словно холодные пальцы ползут по вашей спине… и вода… вода… очень много воды…
И продолжала нести свой бред.
И теперь уже маме надлежало искать его смысл.
– Не так уж и глупа эта Графиня, – всё же признала Мария, пересыпавшая свой рассказ разными обидными словами. – Своё дело знает.
Графиня намекала на какие-то большие трагедии, но никогда не называла ни одного конкретного имени, никакого места, нет. Лишь самые обрывочные сведения о какой-то беде, в которых следовало разобраться.
И всё же изо дня в день, не спеша, с терпением профессионального киллера, нанизывая одну примету за другой, она сумела обратить навязчивую идею мамы в свою пользу.
Убедив её, что она не причина смерти людей, а их возможная спасительница, Графиня подчинила её своим вонючим предсказаниям.
– А разве она не могла погадать на картах, как бабушкина подруга?
– Э… нет, моя дорогая… – сказала Мария, изменившись в лице, глаза заблестели, и она шлёпнула рукой по столу.
Видимо, я затронула что-то, особенно выводившее её из себя.
– Не напрасно же отращивают ногти по три сантиметра в месяц! – А потом еле слышно добавила: – Проклятая!
– Вау…
Никому не разрешалось присутствовать при ритуале, мы с Марией делали это тайком. Посторонние могли помешать маме и Графине получить информацию непосредственно из будущего.
Поскольку Графиня являлась в наш дом исключительно ради своего гадания и проходила по аллее очень быстро, никто никогда не мог заговорить с ней, разве что успевал произнести «здравствуйте» и «до свидания». Никому не удавалось даже посмотреть на неё вблизи.
Мы не могли и вообразить, что в корзинке, которую она уносила, лежали не только тюльпаны.
– Она всех нас держит на расстоянии, разве не заметила? Боится, как бы мы не заподозрили чего…
В самом деле, на этот раз Мария, похоже, не грешила излишней подозрительностью.
Графиня и правда всегда оставалась наедине с мамой, запершись в жёлтой гостиной с задёрнутыми шторами, и ни с кем никогда не разговаривала. А уходя, запускала свой чёрный яд прямо в ухо маме, чтобы никто не слышал, что она говорит. Для такой знатной дамы, как она, подобные манеры просто недопустимы, если только за ними не скрывался какой-то злой умысел.
Когда сестра Бенедетта видела, что кто-нибудь из нас шепчет на ухо, она заставляла написать сто раз: «Говорить на ухо – неприлично». В наказание.
Смерть моих дедушки и бабушки оказалась первой с тех пор, как Графиня начала свои сеансы. Конечно, она не упустила случая воспользоваться этим.
И действительно, мама сошла с ума именно после звонка Графини, которая уверила её, будто бесконечно огорчена смертью моих дедушки и бабушки. Главным образом потому, что они могли избежать её. Во время сеанса несколько месяцев тому назад она ясно видела в своих крутых яйцах смерть их обоих. Беседку и снегопад в том числе.
Но мама не сумела правильно истолковать предсказания. Отныне и впредь нужно быть внимательнее, а лучше удвоить, если даже не утроить количество сеансов, с тем чтобы получить больше информации для размышления.
После звонка Графини в нашем доме больше ничего не происходило.
Мама уединилась, запершись на ключ в спальне на втором этаже, и лишь иногда топала в ответ, если Мария стучала метлой в потолок столовой, которая находилась как раз под нею, желая узнать, жива ли она.
Отец перестал стучаться в дверь комнаты, которая прежде служила супружеской спальней, потому что результаты оказывались малоприятными.
О бабушке и говорить нечего. Когда вечером она оставалась, чтобы рассказать мне историю Воланда, нам приходилось уходить куда-нибудь подальше.
Если случалось, мы бывали в столовой и мама различала у себя наверху бабушкин голос, то открывала окно и выходила на крышу, лишь бы не слышать его. Это обнаружила однажды Мария, сидя у окна в своей башенке.
Папа тотчас велел синьору Паоло обнести весь дом по периметру страховочной сеткой, как для воздушных гимнастов, и нанял двух человек для ночного и дневного дежурства, чтобы мама никогда не оставалась одна, не совершила бы какую-нибудь безумную глупость, пила настои и ела хоть что-то.
В это время всё вокруг казалось таким хрупким, что мы передвигались по дому затаив дыхание.
Откровенно говоря, я не особенно замечала отсутствие мамы. Пожалуй, даже совсем наоборот – куда сильнее ощущалось её присутствие. Невидимое. Над нашими головами. На втором этаже жил какой-то призрак. И когда я слышала порой, как он ходит там, у меня мурашки пробегали по коже, потому что звуки эти мало походили на движения человека. Казалось, катится бильярдный шар, тикают часики, прыгает кошка, потрескивают в огне листья.
Но со временем мы постепенно привыкли к этим звукам и воспринимали их так же спокойно, как гудение водопроводных труб.
Чтобы не тревожить маму, все перебрались спать на первый этаж, и в конце концов получилось, что мы все жили так, будто её и нет вовсе.
И поскольку она отсутствовала, то в конце концов я даже забыла о её существовании.
Потом внезапно рухнула я.
Вввввраааааммммм!
Шёл последний день занятий, и я чувствовала себя отлично. Возвратив сестре Бенедетте подписанные родителями табели, мы всё утро обсуждали их. Вполне логично, что меня посчитали святой. Я оказалась лучшей ученицей в классе. Как и Людовика, естественно. Разница между нашими с нею результатами и остальными была очень велика.
Накануне вечером в разговоре с Марио я слышала только сплошные «молодец» и «я знал, что ты лучше всех». В это время Марио учился не только дикции у Пьетро Руббертелли, но и актёрскому мастерству. За несколько месяцев, прошедших с тех пор, как мы познакомились, его произношение заметно изменилось. Казалось, разговаривает совсем другой человек.
В то же время изменились и суждения о некоторых вещах. Теперь его метафоры всё больше сводились к театральному миру. «Печаль ложилась на лица людей, словно никому не нужный театральный занавес» и тому подобное. Он стал более мелодраматичным, но только внешне.
Так или иначе, в тот вечер, когда я прочитала ему свой табель, он сказал, что я молодец не только потому, что получила такие оценки, но и потому, что сумела держаться и превратить свои слабости в свою силу. Подобно актрисе, которая, забыв реплику, не умолкает, а импровизирует.
– У тебя характер главной героини.
– В самом деле, Марио?
– Подохнуть можно… Да ты же из тех, кто ведёт игру, а не подчиняется ей.
– Нельзя говорить «подохнуть можно», Марио!
