Когда в начале июня приехала первая смена в лагерь, Джим познакомился со всеми ребятами и стал их любимцем. Из столовой они тащили ему угощение. Не забывали про ласкового добродушного пса и повара. Домой Джим возвращался под вечер, довольный, лоснящийся. На специально приготовленную для него еду, к моему великому огорчению, и не смотрел. Много собак в деревне, а вот ни одна не догадалась пристроиться к пионерской кухне. Джим сразу понял, где сыплется на него манна небесная.
Первое время, стоило мне его окликнуть, он тут же прибегал. А потом, когда я его, следуя совету соседа Николая Петровича, привязал у сарая на несколько дней, он перестал прибегать на мои призывы. Мало того, как позже оказалось, затаил на меня великую обиду: как же, я посягнул на самое дорогое для него — свободу! Пойдет со мной гулять на озеро Красавица, там мы покупаемся, посидим на берегу, полюбуемся на малахитовые воды. Он резво бежит со мной до самого поворота к дому, а потом, блеснув на меня желтыми глазами, стремглав уносится прочь в сторону турбазы. И уже никакие мои вопли: «Джим, ко мне!» — не помогали. Это меня сердило. Соседские дворняжки знали своего хозяина и считали за честь сопровождать его, а Джим убегал от меня, как от врага. Я подолгу не мог успокоиться, размышлял, что же я сделал не так? Чего недоучел? Джим не походил ни на одну мою знакомую собаку. Часто я его не понимал. Появлялся он у дома обычно поздно вечером, причем никогда не ложился в домик, который я ему соорудил, а укладывался даже в дождь на картошке, которая только что взошла, или на облюбованную под яблоней гряду. Утром, когда я чертом выскакивал из дома и бежал в перелесок делать физзарядку, откуда ни возьмись появлялся Джим и, каким-то образом догадываясь, что прыгающий и приседающий человек не может быть сердитым, включался как бы в игру, носился вокруг меня, хватал с земли сучья, разламывал их, в общем делал вид, что мы с ним забавляемся и между нами не может быть никаких трений. Я трепал его за шею, называл ласковыми именами, надеясь, что размолвка позади, бежал к дому. Он поднимался на бугор, возле бани останавливался, провожал меня веселым взглядом, затем на его хитрую собачью морду тенью снисходила серьезная озабоченность, я видел, как на широком лбу собираются серые складки, он круто поворачивал, будто вспомнив что-то чрезвычайно важное, и целеустремленно убегал. Мои крики не останавливали его. Он убегал, а я оставался с испорченным настроением и ломал голову: что же делать, чтобы собака была при доме? Какая мне радость от него, если я его теперь вижу только утром и поздно вечером на огороде? Бывало, и ночью не появлялся. Но придумать я ничего так и не смог. Да и потом, честно говоря, я не чувствовал за собой морального права жестко перевоспитывать собаку, которая уже пожила у другого хозяина.
Между нами шла молчаливая упорная борьба: когда утром Джим ко мне подбегал с приветливо улыбающейся мордой, я делал вид, что его не замечаю. Хотя это и трудно было делать, потому что Джим прямо-таки светился радостью. Оттолкнуть его было безбожно, долго сердиться на него тоже было нельзя. Мы мирились, он до вечера крепился, сидел или лежал возле чурбака, который на лужайке заменял мне письменный стол, гулял со мной, купался, если было жарко, а потом снова исчезал. И появлялся, когда находил нужным. Раз я на него накричал, даже стегнул поводком, он так глянул на меня своими желтыми глазами, что мне стало стыдно.
После этого я его не видел целую неделю. Где-то неподалеку ночью раздавался его лай, картошка на огороде была примята, значит ночевал дома, но меня избегал.
И я понял, что он мне не уступит. И я ничего не смогу с ним поделать, остается одно: предоставить ему полную свободу.
Свобода — вот что было его родной стихией. Может быть, еще один, вольный, бездомный предок наделил Джима такой чертой? Он не терпел никакого насилия над собой, будь это ошейник, поводок, цепь. Надо было видеть его, сидящего на цепи! Морда его выражала такое отчаяние, что жалко было смотреть на него. Ошейник топорщил густую серую шерсть на шее, Джим делал вид, что ему душно. Он даже не лежал на земле, а сидел, привалясь боком к стене в самой страдальческой неудобной позе. Увидев его, посторонний человек ничуть не устрашился бы, наоборот, тут же подошел бы к нему и освободил бедного симпатичного пса от таких оков… А его глаза! Какую боль и муку выражали они! Глаза страдальца, обреченного на тяжкие испытания!
Да, Джим мог напускать на себя такой несчастненький вид, что у людей сердце кровью обливалось. Почти каждый, кто его видел, невольно засовывал руку в карман, чтобы угостить чем-нибудь. А если не находил — не все же люди таскают с собой угощение, — расстраивался и начинал гладить собаку, будто извиняясь. Джим был рад и этим знакам внимания. Выражение на его морде могло мгновенно меняться, глаз от человека он никогда не отводил. Джим озадачивал людей и внушал им к себе уважение. Мне не приходилось видеть, чтобы его кто-нибудь обругал или ударил. К плохим людям он не подходил, чуя их за версту. Однако человечество он продолжал беззаветно любить. Но зато если уж и обижался, то тоже сразу на все человечество. Случалось, что он приходил домой после каждодневных длительных отлучек сильно расстроенный. Это сразу было видно по его задумчивому виду, несчастным, хватающим за душу глазам. Ко мне он тоже подходил с опаской, во всем его облике сквозило недоверие. Значит, где-то ему все же от кого-то досталось. Нарвался-таки на недоброго человека! Не все люди добряки и не все умиляются при виде ласковой симпатичной собачки, случается, и пнут носком сапога в бочину или, срывая накопленное зло, огреют палкой.
Тихий и задумчивый бродил Джим по двору, не находя места и не стремясь куда-нибудь убежать. Глядя на меня, тяжко вздыхал, и глаза его темнели от внутренних переживаний. К еде не прикасался, стоило мне подойти к нему с чашкой, он вставал и, озираясь на меня, уходил подальше. Я шел за ним, уговаривая хоть попробовать: ведь я только что сварил ему похлебку, накрошил туда вареной колбасы для запаха. Он даже не смотрел в сторону чашки. Я ставил ее, уходил, и тут же появлялся соседский Пират, он был в два раза меньше Джима и за считанные минуты все съедал. Этого обиды на неблагодарное человечество не одолевали…
Как я мог объяснить Джиму, что мир не так-то прост и порой бывает жесток не только к животным, но и к людям? Кто из нас за свою жизнь не терпел порой обид даже от близких? Кто не страдал и не разочаровывался? Кого из нас не предавали те, кого мы считали друзьями? Но такова жизнь, и приходится принимать ее такой, какая она есть. Если невозможно изменить жизнь, условия своего существования, то изменяют самого себя…
