Глава 15. Что такое творчество
В 13:58 я вбежал в студию «Русского радио».
– Дмитрий! Мы уже устали сомневаться, увидимся ли. Скорее проходите к микрофону! Вот эти наушники наденьте и плотно прижмите. Удобно? Давайте начинать!
Через пять минут раздался первый звонок в студию от Константина:
– Привет, ты уже не первый день в городе и наверняка успел многое посмотреть. Скажи, какая главная достопримечательность Томска?
– У вас на удивление прекрасный город с ярко выраженной архитектурой, но все же главная примечательность – его жители, и, в частности, женщины. В России много прекрасных девушек – в Ростове-на-Дону, Санкт-Петербурге, Челябинске – но таких космических я еще нигде не встречал!
Мне удалось целый час поговорить про первые успехи и провалы кругосветки, и события, которые случались в пути, начали превращаться в какие-то далекие чужие истории. Я рассказывал, как убегал от мужиков в Ульяновске, как встречал рассвет у башни и останавливал фуры посреди холода и дождя, и все это, казалось, делал совсем другой человек. Во время музыкальных пауз мы с ведущей снимали наушники, выключали микрофоны и танцевали по всей студии, бегая из угла в угол, а потом еле успевали сесть и с одышкой продолжали эфир.
На радио мне понравилось, а после выхода из студии пришло сообщение: «Ты еще в городе? Я хотела прогуляться в центре и подумала, почему бы не рассказать тебе нашу историю?» Плацкарт, доставшийся с неимоверным трудом, пришлось переносить. Вечером у фонтана на площади Батенькова я встретился с Дианой.
– Ну что, путешественник, всему Томску про себя рассказал?
– Не-а, зато Томск мне про себя куда больше поведал.
– Это хорошо. У нас здорово обучаться, отдыхать и мероприятия устраивать, но за большими карьерными перспективами все уезжают, хотя бы в тот же Новосибирск, – вздохнула Диана и повела меня по Аптекарскому переулку.
– А ты здесь почему работаешь?
– Потому что мне нравится мой город! Я здесь чего только не делала – и почтальоном была, и флористом, да много кем.
– Раньше я не стал бы общаться с таким человеком. Это какая-то тотальная неопределенность, и мне было бы не по нраву идти с тобой, чтобы ты на меня как-то плохо не повлияла.
– Дурак ты, Дима! Все через свои стереотипы рассматриваешь. Человек-то может быть хорошим, а ты штамп ставишь.
– Но сейчас я как-то тебя до сих пор терплю! Ты же окстилась с тех пор и начала работать на любимой работе?
– По секрету скажу, я теперь не только на любимой работе работаю, но и волонтерством занимаюсь!
– Это как?
– Я преподаю живопись у не очень обычных людей. Они – эм, как бы правильно выразиться – немного больны. Понимаешь, когда мне было шестнадцать, я оказалась на улице. Мне очень хотелось, чтобы кто-то помог, но никто этого не делал. И тогда я подумала, почему люди не помогают друг другу просто так, почему помощь является чем-то страшным, а не нормой. Тот момент был поворотным. Я выкарабкалась и захотела жить в мире, где каждый помогает другому – и это нормально. С тех пор идея благотворительности стала фундаментом всей моей жизни. Сейчас я преподаю в детском доме детям-сиротам, а еще людям-инвалидам с синдромом Дауна. Они тоже люди, и я хочу помочь им.
– Ты чувствуешь себя наравне с ними?
– Написанные диагнозы слабоумия делают из взрослых детей, хотя им от 18 до 40 лет. И, знаешь, мне их общество зачастую приятнее, чем других людей. В них есть понимание жизни, они полностью осознают, как к ним обращается общество, и они добры к нему, понимая свои особенности. Они относятся к миру так, как бы хотели, чтобы мир относился к ним. В них есть тот момент, который я очень ценю во всем живом – они не высокомерны, у них нет оценочного восприятия. Вот ты меряешь реальность через призму из своей башки. И в тот момент, когда ты даешь оценку «достойно, прекрасно, отвратительно», правда от тебя ускользает. А они воспринимают окружение прозрачно, не оперируя понятием престижности. Поэтому их мир чище и больше похож на настоящий.
Слово за слово – мы оказались у входа в двухэтажный дом с винтовой лестницей, под которым, по словам Дианы, располагалось бомбоубежище. В кои веки в этой книге могло бы запахнуть романтикой – но код к домофону был подобран подозрительно быстро. С балкона второго этажа открывался обширный вид на Томск: из-за малоэтажной застройки казалось, что мы стоим на вершине этой вселенной. С осторожностью я ступил на паркет в коридоре – скрип поднялся такой, будто в плохом оркестре разом вступили струнные. На противоположной стороне прохода находился большой рубильник, будто созданный для того, чтобы кто-то его хорошенько вырубил. Я в свою очередь ждать себя не заставил, пулей метнулся на ту сторону и спустил крючок. Вокруг сразу выключился свет, и Диана сообщила, что в соседних зданиях тоже. Тогда я как ни в чем не бывало поднял его и вернулся созерцать Томск с балкона. Диана мне сразу предъявила:
– Так нельзя! Я даже пикнуть не успела! Такой ты шустрый, быстро все делаешь, даже не думая. Дим, надо соображать головой: рычаг не предназначался для того, чтобы ты за него дергал.
– А ну, стой! Быстро! Вован, в ментовку звони! – В коридор выбежал большой обормот в шортах, тапочках и только что натянутой куртке и начал орать на меня. – У нас телевизор погорел из-за тебя! Хана тебе, пацан!
– Рудольфыч, я дверь держать буду, а ты их хватай! Сейчас сдадим.
Обстановка была непредвиденна. Я как ни в чем не бывало ответил мужчине:
– Вы кому это все говорите?
– Тебе, идиот! Ты зачем нам все портишь? Ух, получишь сейчас! – Мужик подошел ко мне, и, разъяренный, взял за ворот. Я сразу отдернул его руку.
– Мужчины, умерьте пыл! Мы с этой прекрасной дамой стояли на балконе и созерцали город. Ваш телевизор нам не сдался, ровно как и свет. А тридцатью секундами ранее какой-то кавалер стремительно выходил из подъезда – возможно, вы его ищете?
– Врешь, гад! Это ты сжег здесь все к чертовой бабушке!
– Господа, повторюсь, мы с мадемуазелью совершаем романтический вечер и рассматриваем город. Если вы взаправду хотите поймать безобразника, советую спуститься вниз и попытаться догнать его.
– Рудольфыч, не они это! Давай дуй сюда, сейчас поймаем холопа! – сообщил своему другу Вован с первого этажа. Мужики выбежали из подъезда и пустились вниз по улице. Диана проследила их путь с балкона и сказала мне:
– Нахал! Нельзя так беспардонно врать!
– Конечно, нельзя! Но если ты решил самосохраниться, то правду можно отложить на попозже. А сейчас пойдем отсюда.
Мы добрели до пошатывающихся на ветру изб на пересечении Шишкова и Плеханова. С одной стороны за нами наблюдал деревянный храм, а с другой – вороны, летавшие над трактором. Вокруг стояло домов десять, и каждый был покошен на свой лад. После мы забрались на крышу на проспекте Ленина и сели у высокого флагштока, который было видать с любого конца улицы.
– Дим, исходя из наших разговоров я поняла, что ты, ну, крайне много думаешь. Ты – совсем не творческий человек, ибо в творчестве мало разума, в нем нет продуманности, это импровизация двоих – того, кто завоевывает и кого завоевывают. Ты не способен на такое, а я последний раз занималась созидательным творчеством, наверное, в постели. Творчество, как и секс, – это поток, в который я погружаюсь.
– Полностью согласен. Первое творчество, которое человек совершил много-много лет назад, – и был половой акт.
– Мне нравится творчество, потому что это полная свобода.
– А я скажу так: творчество существует только потому, что полной свободы не существует и есть ограничения. Когда имеется срок, можно добиться результата. Только учитывая ограничения, получится что-то создать. Картину невозможно написать без холста – это условие. Книгу невозможно записать мыслями в голове – понадобится ручка или клавиатура.
– Ладно, согласна. Творчеством занимаются люди, обнаружившие свою надломленность. Человек, который все про всех знает, в творчестве не нуждается. Творчество – это ключ, которым открывается мир. Шествие по пути – это тоже акт творчества.
– Творчество – это импульс, а у импульса по его природе есть ограничения. Когда ты говоришь: «я тебя люблю», хочется сделать импульс в ответ. Когда я пишу текст людям, то говорю им: я вас люблю.
– Да.
– Да.
Мы сидели на краю и болтали ногами над проносящимся мимо нас городом. Вверху развивались мечты, а над ними развевался флаг Российской Федерации – это могло бы быть прекрасно и тепло, пока Диана не сказала:
– Пойдем ко мне?
Понадобилось небольшое усилие воли, чтобы не напомнить, что я уже видел все ее картины, поэтому пришлось отвечать:
– Я так не могу.
– Пойдем.
Мы дошли до ее подъезда. Я мялся.
– Что скажет мама?
– Да она спит, ничего не скажет.
– Точно?
– Она полностью вырубилась. Мы просто пройдем в комнату.
