всех, у всех в уголках глаз посверкивала напряженная искорка: «А что, дескать, – могу! Вот разденусь при всех, и ничего мне за это не будет! А вам слабо!» Похоже, вольное слияние с природой давалось нелегко, требовало силы воли и некоторого бесстыдства.
– Прекрасна крымская земля вокруг залива Коктебля! – орал толстяк, время от времени прикладываясь к большой пластмассовой бутылке. – Колхозы, брат, совхозы, брат, – природа! Но портят эту красоту сюда приехавшие ту…неядцы, брат, моральные уроды!
Скосив красный глаз и заметив, что я прислушиваюсь к его руладам, он выдал самые, по его мнению, ударные слова из старой, полузабытой песенки туристских времен:
– И хоть купальничек на ней, а под купальничком ей–ей! Все голо, брат, все голо, брат, все голо!
Подмигнув мне красным своим петушиным глазом, толстяк свинтил крышку с бутылки и снова припал к мутному теплому вину. А потом, увидев, что я все еще наблюдаю за ним, начал из этой же бутылки поливать голые груди рядом лежавшей толстухи. Та даже не пошевелилась. Он снова подмигнул – вот, дескать, как можно жить, старик, вот как живут некоторые!
На моих глазах с ревом оторвался от асфальтовой дорожки и круто взмыл над морем красный дельтаплан. Пролетев над пляжем, он устремился к острым вершинам Карадага и через минуту скрылся за скалой. Я представил себе вид, который, наверно, открылся сейчас с дельтаплана, и, не раздумывая, уселся в кресло готового взлететь самолетика.
– Семьдесят гривен, – сказал пилот, полуобернувшись.
– Договорились.
– Можем и дольше полетать.
– Договоримся.
– Пристегивайся.
Щелкнув жиденькой пряжкой, я поплотнее вжался в кресло и приготовился к острым ощущениям. Дельтаплан оторвался от асфальта удивительно легко, вошел в вираж, тут же снова выровнялся, и неожиданно оказалось, что мы уже на приличной высоте, гораздо больше ста метров, и скалы Карадага приближаются к нам с пугающей быстротой.
– Ну как? – прокричал пилот.
– Нормально.
– Дальше летим?
– Летим.
Самолетик обогнул монументальный профиль Волошина, вблизи оказавшийся бесформенным нагромождением камней, под нами промелькнули глыбы Лягушачьей бухты – когда–то свалившиеся с вершин гор и навсегда замершие в прибрежной гальке. Неожиданно справа показалась отвесная скала, торчащая прямо из травы, – она уходила ввысь метров на сто, наверно, никак не меньше.
– Чертов палец! – прокричал пилот.
– Чей палец? – не расслышал я.
– Чертов! Понял? Чертов палец!
– Давай вокруг!
– Нельзя!
– Плачу вдвое!
– Тогда можно, – рассмеялся пилот, и мы круто пошли на сближение со страшноватым шпилем, бестолково торчащим из ровной поляны. Правда, трава была осенняя, пожухлая, но весной, наверно, все это должно смотреться куда интереснее. Мимо нас в жутковатой близости проносились камни, кусты, пологие склоны, обрывистый берег, и наконец с чувством облегчения я увидел, что Чертов палец остался позади и путь наш лежит в открытое, безопасное, зовущее море.
– Ну как?
– Здорово!
– К Золотым воротам летим?
– Летим, – сказал я, совершенно не представляя, где эти Золотые ворота и чем нам это грозит.
– Платишь втрое! – обернулся пилот.
– Заметано.
– Двести гривен! – уточнил он.
– Понял.
И мы снова полетели вдоль скал, проплывавших, кажется, на расстоянии вытянутой руки, совсем рядом. Обрывистые, слоистые, уложенные в какой–то разумной круговой последовательности, они казались древними сооружениями.
– Мертвый город! – прокричал пилот, показывая рукой на каменные столбы, выложенные полукругом.
Мы углубились в ущелье, широкое, пологое, заросшее кустарником. Сделали круг над каменными стенами, и вдруг в самом низу, в море, недалеко от берега, я увидел то, что здесь называли Золотыми воротами, – двуглавая скала с большой дырой у самой воды. Эти ворота я видел на майках, на обложках книг, на картах, даже в ресторане Славы Ложко они были изображены в красных закатных тонах.
– Золотые ворота! – прокричал сквозь рев мотора пилот.
– Понял.
– Домой?
– Пора!
И снова мы летели вдоль скал, снова в стороне проплыл устремленный в небо с каким–то невысказанным укором Чертов палец, а может быть, это был не укор, а угроза?
Как знать, как знать.
И вот уже почти родная линия пляжа, тела, тела, некоторые даже машут руками, и – асфальтовая дорожка. Я отдал пилоту две сотенные бумажки, мы пожали друг другу руки, похлопали по плечам и на том расстались.
Стоило мне на несколько шагов отойти от взлетной тропинки, как я увидел, что навстречу мне, широко улыбаясь, идет все та же девушка с пляжа.
– Привет! – сказала она, протягивая узкую загорелую ладошку.
– Привет, – ответил я. Ладошка ее оказалась сильной, жесткой, сухой.
– Прилетел?
– Прилетел.
– Слава богу! – она усмехнулась, показав зубки, ровные, казавшиеся особенно белыми на фоне загорелого лица. – А то мы уже начали беспокоиться.
– Кто – мы?
– Народ! – Она рассмеялась. – Все видели, что вы повернули за профиль Волошина и исчезли. Проходит пять минут, десять, пятнадцать – вас нет.
– Надо же, – это единственное, что я мог произнести.
– Жанна, – сказала она, опять протянув ладошку. И снова я почувствовал ее неожиданную жесткость.
– Ж… Женя, – не без заминки назвал я чужое имя.
– Я знаю, что вы Женя, что работаете журналистом где–то в Сибири, пишете потрясающие очерки о криминальной жизни вашего города.
Я похолодел. Начал спешно, панически прокручивать – кому я все это говорил. И вдруг вспомнил – Алевтин… В столовой Дома творчества. Только для него и была выдумана эта идиотская история. Значит, и его втянули в эти сети? Да, я вдруг ощутил, что все время натыкаюсь на почти невидимые сети.
– Кто это вам сказал? – спросил я.
– Ваш приятель из Дома творчества.
– А, – вяло протянул я. – Лева… Вы с ним знакомы?
– Пристал, пристал, прискучил… Еле отвязались. Все, счастливо! Мои девочки нашлись. – Она побежала по дорожке, свернула в какой–то проход и исчезла.
К моему замку в номере надо привыкнуть – первый проворот ключа дается легко, а чтобы сделать второй, надо приложить силу, хорошо так поднажать. Когда я поднялся по лестнице и вставил ключ, дверь открылась после первого же поворота ключа. Видимо, была уборщица, подумал я и, закрыв за собой дверь, заглянул в туалет – ведро с мусором оказалось полным.
Уборщицы в номере не было.
– Так, – сказал я вслух и повернул ключ еще раз.
Банкет.
Состоялся грандиозный банкет.
В Центральном Доме литераторов.
На этом настоял Выговский.
Чем ему приглянулось это странноватое место, сказать трудно. То ли он бывал здесь когда–то и у него сохранились неплохие воспоминания, то ли неожиданно стал доступным ресторан, который всегда казался верхом роскоши – громадный камин, резные дубовые колонны, фигурный паркет, вышколенные официанты в черных костюмах…
Наверно, всего понемножку.
Но все–таки главным было то, что это место, видимо, казалось ему почище других, без криминальных разборок, без крутых мордоворотов, без
